Часть вторая Город без жалости 16 Друзья за ужином Век был временем столь стремительных перемен, что многих они дезориентировали до такой степени, что справляться с жизнью люди могли лишь с помощью лекарств. Поэтому нет ничего удивительного в том, что за те годы, пока трое амиго отсутствовали в Мейпл-Гроуве, пиццерия «У Адорно» превратилась в ресторан «У Адорно» с полным меню итальянских блюд в дополнение к их легендарной пицце. Заведение увеличилось вдвое. Крапчатый виниловый пол заменили керамогранитной плиткой под известняк. Исчезли красные столы из формики на хромированных ножках; теперь здесь стояли столы неизвестной конструкции, накрытые белыми скатертями. Красную кожзаменительную обивку кабинок сменили на чёрную; даже столики между двумя встречными диванчиками были задрапированы белым, а между кабинками появились новые панели из матового травлёного стекла, дающие хоть какое-то ощущение уединения. Исчезла и прежняя система с самовольной рассадкой: теперь гостей встречала хостес, а официанты носили чёрные брюки, белые рубашки и белые фартуки. Не могло быть уже ни малейшего шанса, что пиццу здесь по-прежнему продают по кускам. Поскольку в старые времена «У Адорно» была убежищем для четверых амиго, Спенсер Трудав почувствовал позыв запротестовать против нового «У Адорно», заорав Нееееет , пока хостес вела их к кабинке, но сдержался. Хотя он писал странные, отталкивающие сюжеты загадочной природы, которые восторженные критики называли «самыми захватывающими изображениями экзистенциального отчаяния, когда-либо перенесёнными на холст», сам Спенсер был традиционалистом, когда не пребывал в состоянии фуги. Перемены его тревожили, и к прогрессу, который праздновали столь многие, он относился с подозрением. Атомная бомба была прогрессом по сравнению с прежними, менее мощными взрывчатыми веществами, а потом появилась водородная бомба, а в последнее время — сверхзвуковая водородная бомба, способная взорвать мир на двадцать две минуты быстрее. Ветряная и солнечная энергетика истребляли целые виды птиц; добыча и переработка редкоземельных минералов, необходимых для обслуживания этих отраслей и производства миллиардов литиевых батарей, за одно десятилетие создавали более разрушительное загрязнение, чем было при использовании ископаемого топлива за последние полвека. Теперь, когда пиццерия «У Адорно» стала рестораном, миру можно было навязать любую перемену; могло случиться что угодно. Что угодно. Спенсер и Бобби сели на один диванчик в кабинке, а Ребекка — на другой. Положив перед ними три меню, хостес сказала: — Парик и очки — это неплохо, мисс Крейн, но ваш идеальный нос вас выдаёт. Вам бы добавить к маскировке плохой нос — может, с крючком или какой-нибудь приплюснутый на вид. Ребекка поблагодарила её за совет. Официантка подмигнула Бобби. Спенсеру сказала: «Классная шляпа». И ушла. — Я не собираюсь снимать шляпу, — сказал Спенсер с твёрдостью человека, который знает свои права. — Я одолжил её Эрни, чтобы вывести его из больницы, но больше снимать не буду, даже за ужином. — Никто и не просит тебя снимать шляпу, — заметил Бобби. Спенсер оглядел ресторан. — Когда мы ходили сюда детьми, парни были в бейсболках, вязаных шапках, стетсонах, соломенных шляпах — в чём угодно, — но теперь это уже не такое место. Здесь, кроме меня, никто не сидит в шляпе за ужином, но мне всё равно. — Да всем всё равно, — заверила его Ребекка. — Я, может, даже спать в шляпе буду. — Тем лучше для тебя, — сказала она. — Они испортили хорошую вещь. — Еда, наверное, всё равно вкусная, — сказал Бобби. — Здесь чудесно пахнет. — Всем обязательно надо менять то, что менять не нужно. Взять хотя бы ту стену. Бобби посмотрел туда, куда указывал Спенсер. — И что с ней? — Раньше на той стене была огромная, чёрт возьми, великолепная фреска. — Ой, а я и забыла про фреску, — сказала Ребекка. — Пизанская башня, Колизей… — Арка Константина, Пантеон, — подхватил Спенсер. — Волчица кормит Ромула и Рема, — вспомнил Бобби. — Легионы Цезаря идут на войну, — сказал Спенсер, — фонтан Треви и то, что мы считали писсуаром, но боялись спросить у мистера Адорно. — В его голосе звучала густая ностальгия с примесью скорби. — Всё исчезло. Теперь там просто голая стена. Изменили. Они на мгновение умолкли, а потом Бобби сказал: — Мне жаль, что всё так вышло с твоей мамой. Я знаю, тебе до сих пор больно. — Спасибо, амиго. Мама всё ещё живёт в Новом Орлеане. Теперь она зовёт себя Констанина де Форней. Никогда не пишет. — А как твой отец? — Через шесть лет у него право на условно-досрочное. Я так никогда и не пойму, как он прошёл путь от основания церкви до ограбления инкассаторских броневиков. Наверное, он был не тем, кем я его считал. У него была тайная сторона. — Ну, — мягко сказал Бобби, — церковь-то была не совсем церковь в обычном понимании. С той теплотой, которая была для неё естественна ещё до того, как она научилась изображать сострадание и очаровывать публику, Ребекка сказала: — Милый, не вешай всё только на отца. Та стриптизёрша, Венера Порифера, на него дурно влияла. — И была потная, — добавил Бобби. — Она не хотела быть потной, — сказал Спенсер, — и это была не вонючая и не противная потливость. Он не любил унижать людей за то, что от них не зависит: за маленький рост, худобу, бородавку на носу — или за то, что человек потеет безо всякого усилия. В юности ему и без того досталось больше, чем многим: над ним насмехались из-за больших ушей, маленьких рук и из-за того, что он играл на флейте-пикколо в школьном оркестре, пока там не решили, что пикколо им больше не нужна. — Наверное, ужасно тяжело навещать отца в тюрьме, — с нежностью сказала Ребекка. — Я его не навещаю. Он отказывается внести меня в список разрешённых посетителей. Последний раз я видел его тринадцать лет назад. Я тогда приехал из Чикаго навестить Эрни и решил заглянуть в пасторский дом — просто посмотреть, всё ли у папы в порядке. А он был на собрании с двенадцатью дьяконами. Все в чёрных рясах, с оленьими рогами и козлиными масками. Я не задержался. По правде говоря, когда его посадили, я испытал облегчение. Знаю, ужасно так говорить об отце. — Ничего ужасного, — заверил Бобби, а Ребекка сказала: — Это не ты бросил семью. Это семья бросила тебя. К столу подошёл веснушчатый рыжеволосый официант, на вид необычайно ирландский для человека, работающего в итальянском ресторане. Он представился Вито, что казалось очевидной ложью. Он спросил, не желают ли они воды — в бутылках или из-под крана, без газа или с газом, отечественной или импортной, со льдом или безо льда, с ломтиком лимона или просто так, — и не хотят ли заодно коктейль. Выбор водных опций был так велик, что амиго от воды отказались вовсе и заказали две бутылки каберне-совиньона Caymus, чтобы вторая успела подышать, пока они будут расправляться с первой. После событий этого дня они не рассчитывали заснуть без алкоголя. Вито заверил их, что они сделали превосходный выбор, как будто обычно пили вино из коробки и лишь недавно скопили достаточно денег, чтобы позволить себе что-то получше. Затем он удалился с улыбкой, возможно уже прикидывая будущие чаевые. Немного расслабившись под Caymus, Бобби спросил: — Имя Уэйн Луис Хорнфлай вам ничего не говорит? По Спенсеру прошла дрожь ужаса, но из его повреждённых хранилищ памяти она ничего не вытряхнула. Когда Бобби произнёс «Хорнфлай», рука Ребекки судорожно дёрнулась, из бокала выплеснулась струйка вина, и на мгновение она стала такой же, как в «Визге», когда бежала по залитому лунным светом кукурузному полю, спасая свою жизнь от преследующего её Джудифейса. Потом она поставила мокрый бокал и вытерла чашу и ножку салфеткой. Салфетки были белые, полотняные. Спенсеру страстно захотелось тех бумажных салфеток, какие подавали в старом «У Адорно». Квадратные, с крошечными изображениями кусочков пиццы по всем четырём сторонам. Он ясно видел одну такую салфетку внутренним взором, а потом увидел картонную подставку с логотипом Coca-Cola, которые в прежнем «У Адорно» бесплатно получали от газированной компании и клали на красную столешницу из формики, когда подавали холодный напиток в запотевшем стакане. Потом он увидел соломинку в бумажной обёртке — и собственные пальцы, с почти эротической деликатностью снимающие с неё бумагу. Он, возможно, и дальше путешествовал бы по воспоминаниям об «У Адорно» прошлого, если бы здесь, в «У Адорно» настоящего, Бобби не сказал: — Для тебя это имя что-то значит, да? «Хорнфлай» что-то значит. Некоторым читателям, возможно, будет трудно поверить, что дрожь ужаса способна отправить Спенсера в путешествие по прозаическим воспоминаниям о бумажных салфетках, рекламных подставках и соломинках для газировки. Однако следует помнить, что он был художником-визуалистом и чаще вспоминал моменты своей жизни образами, а не словами. Это одна из многих черт, из-за которых художники кажутся всем нам чудаками: стоят с отвисшей челюстью и смотрят в пустоту, прокладывая себе картинками путь к тому или иному выводу. — Хорнфлай! — сказала Ребекка, окончательно выдёргивая Спенсера из задумчивости. — Уэйн Луис Хорнфлай. Я не знаю, кто это, но, когда ты произнёс это имя, я увидела Энтони Перкинса в «Психо», Белу Лугоши в «Дракуле», Бори