я уже сказал, это просто шляпа. — Это не «просто шляпа». Это шляпа со смыслом. Именно такую носил Джин Хэкмен, когда играл Попая Дойла во «Французском связном». Примерно одного возраста, Спенсер и Буч, вероятно, имели и примерно одинаковый уровень тестостерона, а это всегда объясняет больше, чем любой фрейдизм. Когда Спенсер отказался признать, что на нём всего лишь шляпа, Буч, по-видимому, решил, что уже и так отступил от своей первоначальной критики настолько далеко, насколько мог, не уронив собственного достоинства. — Слушай, приятель, дело ведь не в тебе, понял? И не в том, кто там носил такую шляпу в кино. Даже если бы её носил Сам Иисус, она всё равно была бы дурацкой шляпой. Спенсер шагнул глубже в палату 315. * * * Если бы Эрни Хернишен был мёртв — а он мёртв не был, — всё равно было бы унизительно вывозить его из мемориальной окружной больницы в распашной больничной рубашке с открытой спиной. Хуже того: когда с него сняли уличную одежду, кто-то стащил даже трусы. Опустив боковое ограждение кровати, Ребекка и Бобби сообща перекатили Эрни на край, собираясь усадить его, и тут-то обнаружили, что у него наружу торчит голая задница. При виде голого зада Ребекка не оскорбилась; видывала и не такое. Но мысль о том, что с милым, застенчивым Эрни обошлись так бесцеремонно, её расстроила. — Зачем им вообще понадобилось снимать с него трусы, чтобы понять, почему он впал в кому? — Может, заподозрили наркотики и искали следы уколов, — сказал Бобби. — Кто колет наркотики себе в задницу? Есть масса других мест, куда легче дотянуться. — А может, они подозревали, что тут не обошлось без злого умысла. — Что, по округе бродит психопат, колющий людей в задницы? — Я просто пытаюсь объяснить исчезновение трусов. Может, кто-то забрал их на память. — Кому понадобилось бы брать его бельё на память, на память о чём? — Какому-нибудь поклоннику песен, которые он написал. Знаешь, Ребекка, не у тебя одной случались странные истории с чокнутыми фанатами. — Трудно поверить, что ты, автор «Фонаря слепца», не можешь придумать объяснение получше, чем сувенирные трусы. — Учти, я очнулся в Балтиморе и летел обычным рейсом. Денёк выдался длинный. Давай уже закончим с этим. Его ведь забальзамируют независимо от того, есть на нём трусы или нет. — Посмотри в шкафу. Может, трусы лежат там вместе с остальной одеждой, в которой его привезли. Ребекка очень надеялась, что так оно и есть. Они и без того уже тонули в море загадок. Переживания, которые какая-то неизвестная сила смыла из их памяти. Общее ощущение, что когда-то в прошлом они имели дело с множеством людей, пребывавших в коме. Обоюдная уверенность, что Эрни, при всей своей видимой смерти, всё же не перешёл на дальний берег Смерти, а жив. Пропавшие трусы — мелочь, но сейчас Ребекке казалось, что ещё одна загадка будет уже явным перебором. Шкаф был маленький, потому что в больницу не приезжают с двумя чемоданами прогулочной одежды. Бобби открыл дверцу и почти сразу сказал: — Всё здесь. — И трусы тоже? — Да. — Хорошо. Отлично. Слава богу. Вот и прекрасно. Надень их на него, а потом я помогу закончить одевать. — Мы торопимся, между прочим, похоронщик уже едет. Сейчас не время для ложной стыдливости. Мы тут все амиго. — Технически я амига. И я не хочу видеть эрнино хозяйство. Он мне как брат. Никому не хочется видеть хозяйство собственного брата. А вдруг мне когда-нибудь придётся играть монахиню? Как я убедительно сыграю монахиню, если видела хозяйство своего брата? * * * Не все художники — люди приветливые и безобидные; достаточно вспомнить великого живописца Караваджо, который в девятнадцать лет ранил полицейского и бежал из Милана в Рим. Там его арестовывали дюжину раз, зачастую за драки, а в 1606 году он убил человека по имени Томассони из-за спора во время теннисной игры. Спенсер Трудав был не Караваджо. Он знал, что его искусство не столь велико, как искусство Караваджо, — он вообще не знал, что именно пишет и почему, — и, насколько ему помнилось, никого в жизни не убивал. В теннис он даже не играл . Если невежливые люди порой и раздражали его сильнее, чем следовало бы, он всё же никогда на них не нападал, хотя иногда и вступал в перепалку. Поэтому он шагнул глубже в палату 315, чтобы высказать всё, что думает, громадному волосатому типу, сидевшему в кровати, пока над его головой, похожей на миномётный снаряд, покачивались на сквозняке фольгированные гелиевые шарики. — Так вот, эта шляпа, — сказал Спенсер, — именно такую носил Сильвестр Сталлоне в «Рокки». Ничего дурацкого в этой шляпе нет. А ваша ссылка на Иисуса ещё и невежественна, хотя бы потому, что шляпу-поркпай изобрели через тысячу семьсот лет после того, как Иисуса распяли. Пусть мы и не одобряем чрезмерный, а возможно, и не совсем уместный гнев Спенсера, всё же мы можем понять его реакцию на критику Буча и на слово фрик . Уже написано свыше четырнадцати тысяч подростковых романов и снято не меньше эпизодов телесериалов о зле школьной травли, и потому мы отлично знаем: её последствия тянутся за жертвами всю жизнь. Мы обязаны уважать длительную муку Спенсера. Читал ли Буч хоть одну из этих книг или видел ли хоть один из этих сериалов — неизвестно, однако, по-видимому, в нём всё же хватало проницательности и сострадания, чтобы приблизительно понять психологию человека, вломившегося в его палату с такой необычной привязанностью к собственной шляпе. — Я забыл, что такую шляпу носил Рокки Бальбоа. А теперь вот подумал — да, много по-настоящему крутых ребят в кино носили шляпу вроде твоей. Забирай кресло. Озадаченный, Спенсер сказал: — Что? — Кресло. Ты же сказал, оно тебе нужно. Оно твоё. Даже если я сумею запихнуть в себя этот ужин, никуда я всё равно не поеду. С этим пальцем на ноге. Спенсер посмотрел на кресло, перевёл взгляд на Буча, затем на открытую дверь за его спиной, почувствовал, как лицо у него заливается краской, и сказал: — Спасибо. * * * Бобби прекрасно знал, через какие унижения проходил Спенсер ещё до того, как за ним окончательно закрепилось клеймо ботана и он нашёл себе сообщество среди амиго. Жизнь Спенсера была богата унижениями ещё до развода родителей, до того, как его мать, Анджелина, взяла себе имя Констанина, потому что именно так её звали в одной из прошлых инкарнаций, до того, как его отец женился на потной стриптизёрше Венере Порифере, выступавшей по вечерам в мужском клубе на шоссе штата, за городской чертой, где не существовало ни стыда, ни законов против непристойных представлений. И всё же, при всём понимании Бобби и при всей глубокой симпатии, которую он испытывал к Спенсеру, нетерпение заставило его сказать: — Какого чёрта Рембрандт так долго ищет инвалидное кресло в больнице? Он что, впал в состояние фуги и расписывает стену у реанимации фреской на тему терминальных заболеваний? Сидевшая на краю кровати, где Эрни уже лежал на спине в своей уличной одежде, Ребекка сказала: — Остынь, Шэмрок. Сейчас он придёт. Меряя палату шагами, Бобби сказал: — Сейчас сюда может прийти и санитар — забирать Эрни в подвал, в холодильник, до прихода похоронщика. Или, эй, может, по закону в таком случае требуется вскрытие, и коронер уже едет сюда. Будь это похоронщик, который накачает его консервантами, или коронер, который срежет верхушку черепа в поисках аневризмы, — для нашего мальчика это конец. Нам нужно убираться отсюда . — Мы вывезем его отсюда вовремя, — сказала Ребекка. — В больнице и без того руки полны живыми, которых надо поддерживать в живых. С мёртвыми они тоже имеют дело, но это не главный пункт их повестки. — Откуда такая уверенность? Я бы, будь я больничным администратором и вокруг валялись мертвецы, первым делом постарался бы вымести их к чёрту вон, чтобы сохранить репутацию заведения. — Ты что, забыл? Моя героиня в «Визге» была медсестрой. — Точно. Забыл. В финале, когда Джудифейс бензопилой отхватил руку тому копу, именно поэтому ты и знала, как спасти ему жизнь. — Так что слушайся меня и расслабься. Бобби продолжал ходить по палате, как нервная песчанка, мечущаяся по клетке. — Слушай, я не придираюсь. Да, это было уже на грани правдоподобия — как ты остановила ему кровь и как он не впал в шок, — но я всё ещё держался, всё ещё верил. Но вот после того, как ты убила Джудифейса — или решила, что убила, — когда ты потащила этого двухсотфунтового копа через кукурузное поле к шоссе, а он висел на тебе всем весом... Ребекка сказала: — Ах, как же я любила финальную музыку. Такая вдохновляющая. — Да, ладно, это правда. И я вполне верил, что ты его не бросишь и в себе силы найдёшь. Но вот в то, что он, потеряв столько крови и с отрубленной рукой, сумел держаться на ногах и пройти через всё это кукурузное поле, — нет, в это я не поверил. — Ну, титры шли долго, а режиссёр не хотел уходить в чёрный экран. Ему хотелось, чтобы зритель ждал ещё одного внезапного выпада, ну, может, мама Джудифейса с воплем выскочит из кукурузы мстить — задел на сиквел. А меня всегда беспокоило другое: что мы бросили там отрубленную руку. Моя героиня ведь медсестра, и, по-моему, она обязана была прихватить эту руку в надежде, что её можно будет пришить копу обратно. — Ты права, — сказал Бобби. — Я знаю, что права. — Тебе надо самой снимать кино. — Может, когда-нибудь. Спенсер с грохотом распахнул дверь, вкатил кресло через всю палату к кровати и сказал: — Не спрашивайте. * * * Санитар, явившийся забрать тело, похоронщик с помощником, мчащиеся к больнице в катафалке, возможно, коронер, который тоже уже едет сюда, чтобы поспорить с похоронщиком за право первым заняться покойником, и медсёстры, снующие из палаты в палату, — все эти люди могли серьёзно осложнить задачу: вывезти Эрни Хернишена на первый этаж и из больницы. Сыграв медсестру в трёх фильмах, Ребекка была вполне уверена, что сможет заболтать большинство медицинских работников. Но охранника больницы или уборщика ей играть не доводилось; если по дороге наружу они привлекут внимание кого-то такого — подозрительного типа с преувеличенным чувством собственной власти, — дело может принять неприятный оборот. Когда Эрни усадили в кресло и одели, он всё равно выглядел мёртвым да