Великое счастье часто вызывает бессонницу. Человеческий разум предпочитает купаться в радости, а не менять яркое бодрствующее мгновение на сон — и на всё то, что может принести сон вместо радости. Но в тот раз я всё же выдохнула себя в сон со вздохом глубокого удовлетворения. В первой, лучшей фазе сна я плыла в ночном небе над горной обсерваторией, где астрономы изучали звёзды и планеты. Как если бы воздух был для меня водой, я нырнула к двухсотдюймовой линзе телескопа. Пройдя сквозь этот огромный диск и не разбив его, я поняла, что это, должно быть, обсерватория Маунт-Паломар, и упала в кресло за столом на шесть человек. Высоко над танцполом парили Иззи и её рояль. Она играла и пела. Это была «For All We Know». Её голос и музыка рояля были неземными. Кроме меня, за столиками не сидел никто, и ни одна пара не танцевала. Я поднялась, прошла под аркой между двумя затейливыми мавританскими колоннами и крикнула вверх Иззи: «Куда все подевались?» Но вместо ответа она вместе с роялем поднялась ещё выше, ещё выше. У этого зала «Паломар» не было потолка. Голос Иззи и рояль постепенно затихли, пока она не вознеслась в звёзды и не скрылась из виду, после чего всё стало тихо, как в подвале морга. Я стояла в самом центре огромного танцпола. Поворачиваясь кругом в поисках хоть кого-нибудь, кто объяснил бы мне, почему все исчезли, я увидела, что ветхий фермерский дом перенесли сюда из самой середины Америки и поставили прямо на широком танцполе, без сарая, силосной башни и конюшни. В его окнах клубился бледный свет, и какая-то странная тень томно перетекала из комнаты в комнату. Я двинулась вперёд. Но меня остановил звук — шорох, будто десять тысяч мёртвых листьев поднял порыв осеннего ветра. За колоннами и арками обеденная терраса «Паломара» лежала почти в полной тьме, но я различала там барочные фигуры — высокие, худые, бледные, угловатые, — дрожащие и ломко переступающие между столиками. Они теснились в арках, чтобы разглядеть меня, и оказалось, что это чудовищные богомолы ростом с человека, с выпуклыми, полированно-чёрными глазами. Движение на краю зрения снова привлекло моё внимание к дому: перед ним стояла колыбель с младенцем, над которой возвышался богомол, сгибая свои мощные хищные передние лапы с зажимами для удержания добычи и работая жвалами, которыми собирался пожрать то, что схватит. Богомолы — тихие хищники, отпугивающие врагов змеиным шипением, но, когда это насекомое потянулось в колыбель за своим сочным ужином, все, кто теснился в арках, пронзительно заверещали от хищного возбуждения. Чья-то рука легла мне на плечо, и я резко обернулась. Надо мной, возвышаясь во весь рост, улыбался Капитан Фарнам и говорил: «Ты скучала по мне так же, как я по тебе?»

Я проснулась в холодном поту с ощущением, будто в комнату вошла сама Смерть. Я не закричала лишь потому, что уснула при включённой лампе и видела: всё осталось таким, каким и должно было быть. Некоторые психологи говорят, что чем наивнее твоя жизнь, тем страшнее будут твои сны; подсознание изо всех сил старается встряхнуть тебя и разбудить, напоминая правду о том, что мир предлагает бесчисленные гавани, где злые люди скрываются и строят козни. Можно было бы решить, что мой жизненный опыт столь скуден, что я наверняка наивна. Но наивность — это та доброта, которая рождается из полного незнания зла или даже из неспособности о нём помыслить, а в предмете этом я образована хорошо. Это был уже третий раз, когда мне снился тот фермерский дом, и первый повтор за более чем четыре года. Я восприняла это как знак ясновидения. С каждым разом картина становилась всё страшнее, а значит, то событие, которое я только что увидела — убийство младенца, — и было главным событием, причём оно приближалось, возможно, уже было близко. Я понятия не имела, чей ребёнок находился под угрозой. Больше всего меня в ту минуту тревожило, почему мой разум назначил роль Смерти богомолу, когда насекомых такого размера в природе не бывает; но я была уверена: объяснение станет очевидным, как только угроза жертве проявится воочию.

Рядом со мной Рафаэль спал, ничуть не потревоженный. Лапы у него дёргались, словно во сне он мчался по Елисейским полям, привлечённый запахом столь же таинственным, сколь и неодолимым. Время от времени хвост его раз двенадцать глухо ударял по матрасу. Я смотрела на него с завистью. Всё, что он успел узнать о зле, составляло лишь крошечную долю того, что знает о нём человечество.

Глава тридцать седьмая

Может быть, вы верите в полосы удачи. Многие умные люди верят, в том числе некоторые математики и многие представители других уважаемых профессий. Есть правдивые истории о картёжниках, которые, сев за блэкджек или встав у стола для крэпса, за шесть, восемь или десять часов выигрывали с таким высоким процентом, что срывали банк в Монте-Карло.

Однако у любой полосы удачи — хорошей или дурной — есть дата окончания, которую невозможно узнать или надёжно предсказать. Я пережила полосу невезения длиной в семнадцать лет. После встречи с Франклином и Лореттой мне восемь лет подряд выпадала наилучшая удача, на какую только может надеяться человек. У меня не было причин думать, что впереди у меня ещё девять счастливых лет — в уравновешивание первых семнадцати злосчастных лет на земле. И в самом деле, если мой сон о младенце и богомоле что-то предвещал, то Капитан Фарнам, величайший творец несчастий в моей жизни, собирался вновь войти в неё скорее раньше, чем позже.

С одиннадцатого июля у оркестра Боба Кросби был перерыв перед возобновлением гастролей в Сан-Диего, и Иззи вернулась в «Брэм» на три дня. Встреча была чудесной, а часто и радостной, но от меня не ускользало, что наши роли по отношению друг к другу меняются. Иззи было двадцать, она была на пять лет младше меня, но, поскольку она уже вышла в большой мир и занималась восхитительными вещами, мне начинало казаться, что я по-прежнему девочка, а она стала женщиной. Герти, личность сильная, вполне могла не уступать сестре; и, наблюдая за их общением, я видела, что и Герти тоже быстро становится женщиной — а может быть, уже стала ею, пока я смотрела в другую сторону. Гарри обладал той красотой, которая всегда придаёт мужчине что-то мальчишеское, но его погружённость в историю и военную историю — то, что у другого мальчика выглядело бы занудством, — придавала ему особую серьёзность. В нём уже легче было увидеть мужчину, которым он станет, чем мальчика, которым он был. Я любила их такими, какими они были прежде, и такими, какими становились, и они любили меня; в эту драгоценную пору нашей жизни мы всё ещё предпочитали общество друг друга любому иному. Мы почти не переставали говорить, разве что чтобы рассмеяться. Это были три лучших дня в моей жизни — ещё и потому, что я понимала: течение времени и различие наших интересов сделают такие дни всё более редкими.