— Ты что, забыла, что я богатенькая соплячка?

— Насколько я помню, когда речь шла о твоём трастовом фонде и праве на родительское наследство, ты предпочитала называться «богатенькой козявкой».

— Ты и правда всё помнишь, да?

— Это не всегда благословение.

Она выхватила из коробки конфету, сунула в рот и принялась жевать. Проглотив, сказала:

— Я вот к чему. Если у меня и правда есть талант и ты не врёшь мне из каких-нибудь зловещих побуждений, то зачем мне спешить? С той уверенностью, которую ты мне дала, при том непристойном привилегированном положении богатенькой козявки, почему бы мне не не торопиться и не писать именно то, что я больше всего хочу писать? И в объёме романа.

— Это, конечно, твой выбор. И план неплохой. Но я всё равно хочу прочитать всё, что ты уже довела до конца.

— Я и хочу, чтобы ты прочитала. И будь честна. Я прямо сейчас соберу всю эту кучу дерьма и помогу тебе донести её до комнаты. — Она соскочила с кровати. — Ты уверена, что для целей трастового фонда и завещания я не хотела называться «богатеньким комком мокроты»?

— Ты вспоминаешь просьбу Иззи. И там было: «богатенький отхарканный комок мокроты».

— Ого. Живописно. Может, настоящая писательница в семье всё-таки она.

Весь корпус её законченных на тот момент вещей состоял из шести новеллет и девяти повестей, каждая — в манильском конверте, общим объёмом в 364 000 слов. Я понесла ящик от туалетного столика и коробку с тем, что осталось от шоколадных конфет, а Герти — стопку рукописей — ко мне. Мы обнялись и поцеловали друг друга. Она сказала, что мне не следует читать все пятнадцать вещей в ту же ночь — не в моём опасно пересахаренном состоянии, не проглатывая страницы с диабетическим неистовством. Я пообещала сразу лечь спать и прийти в себя.

Однако, когда она ушла, я прочла одну из повестей. Она сбила меня с ног и расплющила эмоционально. Правда. У Герти был дар, в котором мир отчаянно нуждался. По-своему, скромно, вопреки всем обстоятельствам, хотя я была всего лишь уродкой, целиком зависящей от чужой доброты, я всё же стала крошечной частью чего-то важного. Я была любящей сестрой человека, который, возможно, однажды принесёт радость и надежду множеству читателей. А ещё были Иззи и Гарри — их жизни я, быть может, тоже изменила, как они изменили мою; и все мы вместе, возможно, создавали удачу для знакомых нам людей и для других, которые навсегда останутся нам чужими. В те ранние субботние часы я никогда ещё не была так счастлива. И в тот миг я забыла самый важный совет, который дала мне Хармони. Я перестала быть настороже.

Глава тридцать восьмая

Весь остаток того уик-энда и весь понедельник я была потеряна, потеряна для мира, в котором родилась, потому что стала гражданкой мира новеллет и повестей Герти. Мир её прозы во всём был нашим миром, но её взгляд делал его лучше и интереснее. В её вещах было много искреннего чувства, но ни капли сентиментальности; сострадание без унизительной жалости; прощение, которое требовало раскаяния; праведное негодование, но не едкая злость по отношению к глупым и невежественным. Три её вещи были блестящими. Семь — очень хорошими. Остальные пять страдали не качеством письма, а замыслом, хотя и они читались легко, увлекали и, скорее всего, тоже могли быть напечатаны.

Я пообещала Герти целый день подробного разбора — только мы вдвоём, с бутербродами у неё в комнате, и даже Рафаэлю не разрешалось нас прерывать. Её восхищала сама мысль о том, что она называла «Брэмли-холльской конференцией претенциозных писателей из богатеньких сопляков». Талантом её я, конечно, не обладала, но прочла тысячи романов и много над ними думала. Меня радовало уже одно воображение того, что я, быть может, сумею поделиться с ней какими-то мыслями, которые хоть чуть-чуть придадут ей уверенности и, возможно, помогут отшлифовать её стиль с девяноста девяти процентов совершенства до девяноста девяти с половиной. Мне хотелось перечитать всё снова и снова, прежде чем говорить, и потому среду мы назначили днём, когда вцепимся друг в друга когтями в литературной кошачьей драке века.

Во вторник в десять утра, просидев на диване с рукописями уже шесть часов, я и не подозревала, что Капитан Фарнам явился с каким-то делом, о котором отказался говорить, пока в разговор не включат меня. Лоретта пришла ко мне и сказала, что Капитана можно вышвырнуть и даже вызвать полицию, если он откажется уйти. Однако, учитывая, что почти восемь лет он не делал ни малейшей попытки влезть в нашу жизнь, разумно было допустить, что теперь он в отчаянном положении. А отчаявшиеся люди, если к ним вовсе не прислушиваются, совершают безрассудные и глупые поступки. Она пообещала, что он не получит желаемого, если это поставит под угрозу моё будущее или уменьшит моё счастье. Она заверила меня, что бояться его незачем: она и Франклин не подпустят его ко мне.