— Чудовища не воскрешают мёртвых.

— И я не воскрешала. Рафаэль и Герти не были мертвы.

— Воскрешать мёртвых, исцелять умирающих — одно и то же.

Я поднялась, подошла к ней и протянула правую руку в перчатке, сшитой на заказ, которую носила всегда. Она встала и взяла меня за руку. Я подвела её к окну, выходившему в сад.

По всей ширине неба ползли тучи, тёмные, как пепел, с прожилками сажи. Воздух застыл так неподвижно, что даже самые кружевные деревья с самыми нежными листьями не дрожали.

Хотя ответ я уже знала, всё же спросила:

— Почему вы так упорно хотите видеть во мне то, чем я не являюсь?

— Может быть, ты и есть то, чем, как тебе кажется, не являешься.

— Это не ответ. Это увертка.

Она улыбнулась, сознавая, что повторяет мои же недавние слова.

— Почему я так упорно настаиваю? Из-за моего упрямого сердца. Я не верю ни во что, пока мне не дадут доказательства, что вера оправданна. Я много лет была замужем за Джулианом, прежде чем смогла поверить, что он меня любит. Жизнь научила меня: требуй доказательств — или расплачивайся за слепую веру в кого угодно и во что угодно.

Её врождённое, почти непреклонное сомнение во всём огорчало меня, хотя я понимала: для мира, полного лжи, это вполне разумная реакция.

— Если бы я могла приказать тучам расступиться и сделать небо синим от края до края, я сделала бы это хотя бы ради того, чтобы навсегда изменить ваше упрямое сердце. Но я не могу, потому что я не какая-нибудь душа-гражданка Нового Иерусалима, сошедшая на землю со святой миссией, из которой к тому же вышел бы недурной сюжет для фильма Paramount. Я просто урод — и телесно, и в каком-то смысле душевно. Если вам больше нравится называть меня диковиной, невидалью, странной птицей — пожалуйста. Я не обижусь. Я уже научилась называть себя уродом без отчаяния. Отказаться от этого унизительного слова значило бы заодно отказаться и от талантов, и от даров, доставшихся мне вместе с моими телесными уродствами. Всё это часть моего удела от рождения. Вы понимаете?

— Я не понимаю. Почему ты должна была родиться с такими страшными тяготами, даже если способна их вынести? И почему мы с Джулианом не могли иметь детей в мире, где их так много?

Каждый человек — загадка. И только что мне достался угловой кусочек загадки по имени Виктория. Я отпустила её руку, чтобы обнять её.

— Когда вам наскучит пенсия, пожалуйста, приезжайте ко мне хоть на сколько захотите. Ко мне и к детям. Все будут так рады вас видеть. Пока существует «Брэм», вам здесь всегда место. И как гостье вам не придётся заправлять постель.

Сердце у неё, может, и было упрямым, но не жёстким. Она поцеловала меня в щёку. Заговорить не смогла. Мы молча прошли через дом. Войдя в холл, она наконец обрела голос.

— Будет благословением спать допоздна и больше никогда не сгонять вас, маленьких дикарей, к завтраку и в школу.

Открывая входную дверь, я сказала:

— А мы будем скучать по возможности доводить вас до такого состояния, когда вы начинаете брызгать словами.

— Это что же, признание? — сказала она. — Я всегда думала, что утренний хаос — просто следствие избытка юной энергии. Теперь мне понимать это так, что всё было расписано по сценарию?

— Мы часто засиживались далеко за полночь, планируя каждую мелочь. Точно рассчитывали, когда что-нибудь должно пролиться. Решали, в какой момент оставить дверь открытой, чтобы заманить белку на кухню. Выясняли, кто из нас пустит по полу кусок колбасы, чтобы Рафаэль сорвался в дикую погоню и устроил вам максимально возможный разнос всего распорядка.

— Чертенята, — сказала она, пока мы спускались по ступеням к подъездной дорожке.

— И гордимся этим, мэм.

Все в «Брэме» уже попрощались с ней раньше. У их «Форда» ждал только Джулиан. Он помог Виктории сесть на переднее сиденье и закрыл за ней дверь. Затем чуть поклонился мне.

— Мисс Аддиэл Фэрчайлд, это было одним из величайших удовольствий в моей жизни.

Я протянула ему руку.

— Мистер Симингтон, сэр, всё удовольствие было на моей стороне.

Он взял мою руку.

— Я не стал объяснять семье, что отныне именно вы — мажордом, который не даст этому месту развалиться. Я был уверен, что они и так это понимают.

Голос его дрогнул лишь тогда, когда он произнёс:

— Прощайте, дорогая, — и пожал мне руку ровно три раза.

Я смотрела, как Ford уменьшается вдали на обсаженной пальмами подъездной дороге, пока вдали грохотал гром и начинался дождь.

Был сочельник. Нам предстояло ехать в церковь под дождём. Прислуга ушла в отпуск. Шеф Латтуада оставил нам пиры на целую неделю. А в канун Нового года мы, вооружившись бенгальскими огнями, должны были рисовать на темноте яркие, но недолговечные узоры.

Часть третья

1938