У банки с собачьим печеньем на кухне мы с Герти выкупили прощение щедрой покаянной порцией галет, а Гарри, мягко насвистывая «The Big Noise from Winnetka», стоял у окна и терпеливо ждал, чтобы надеть на нашего пса поводок и вывести его на задний двор на последний ночной выход по нужде. Год или два назад он начал настаивать, что после заката эта обязанность должна принадлежать именно ему.

— Природа, — сказал он, — ночью становится иной, чем днём, как и люди, в чьих сердцах тайно живёт дикость.

Мы с Герти шутили, что он начитался слишком многих бульварных мужских приключенческих журналов — историй о мускулистых героях, которые, несомненно, сочиняли бледные, тощие юнцы, мечтавшие стать следующим Хемингуэем. Со временем мы поймём, что в Гарри с рождения сидело чувство ответственности перед невинными людьми, которые слабее него. Иногда трудно разглядеть героя в молодом человеке, которого ты знал ещё глуповатым мальчишкой. Когда же проявляется его зрелая натура, ты вдруг начинаешь гордиться им куда сильнее.

Гарри вывел Рафаэля наружу, в водоворот чудовищ и безобразий, а мы с Герти разошлись по своим комнатам. Переодевшись в ночную рубашку, почистив зубы и умывшись, я улеглась в постель — и снова встала, когда услышала, как Рафаэль скулит у двери в мои апартаменты. Мы забрались на кровать королевского размера с разных сторон и встретились посередине. Я не выключала лампу на прикроватном столике, потому что часть моего сознания всё ещё оставалась в «Паломаре» и не хотела уходить оттуда. Я уселась, опершись на гору подушек, а Рафаэль лёг рядом, положив голову мне на бедро.

Возможно, нет нужды пересказывать мои мысли той июньской ночью 1938 года, когда я сидела в постели, обложившись подушками, а рядом со мной тихо похрапывал пёс. Но весь тот вечер был золотым мгновением, и я не могу не задерживаться на нём. В детстве сильнее всего Иззи хотела увидеть весь мир — от полюса до полюса и ещё десять раз кругом; теперь же она стала молодой женщиной, чьим главным желанием было отточить свой талант и стать настолько хорошей певицей и пианисткой, насколько это вообще возможно. Её прежняя мечта не была настоящим устремлением; желание увидеть мир означало пассивную готовность, чтобы её возили с места на место и что-то показывали. Она превратилась в деятельную женщину с целями, требующими самоотдачи, упорного труда и смиренной самооценки. Это преображение приводило меня в восторг, потому что я слишком сильно любила её, чтобы смотреть, как она растрачивает жизнь, вечно путешествуя как туристка. К тому же и её голос, и её игра на рояле были чисты, без натужной сентиментальности и прочих дешёвых уловок; и всё то, как она держалась, было чарующим, но при этом светлым, здоровым.

Я достаточно хорошо осознавала себя, чтобы понимать: в глубине души мне хотелось верить, будто я хоть капельку причастна к тому, кем стала Иззи, и что таким вкладом я хотя бы отчасти искупила себя. Если за годы в этой семье я сколько-нибудь по-настоящему повлияла на то, чтобы Иззи стала той женщиной, которую я увидела в «Паломаре», тогда мои годы пошлого выставления напоказ на карнавале и в спикизи будут меньше весить на любых весах суда — того суда, что вершила я сама над собой, и того, который, быть может, однажды вынесет надо мной высшая сила.