Рано утром в четверг Иззи уехала в Сан-Диего — провести день на репетициях перед пятничным открытием. Я боялась за неё. Ей было двадцать. Она была талантлива. Совсем не дура. Она знала, что такое добро и что такое зло. Она не питала иллюзий насчёт зла; знала, что оно реально, что оно ходит по миру в человеческом обличье, но существует и в форме незримой. Однако здравый, уравновешенный взгляд на действительность и человеческую природу, учитывающий зримое и незримое, ещё не гарантирует безопасности. Намерения у зла столь же ограниченны, как у животного с минимальным разумом, зато его стратегии и тактики так ослепительно разнообразны, что наводят на мысль о гениальности. Даже в таком по сути добром человеке, как Изадора, сердце лукавее всего — ошибки совершаются; последствия приходится выносить.

Когда Иззи уехала, Гарри сразу ушёл к себе — к своим книгам по истории. По-моему, он ещё не думал, чем займётся в жизни. С другой стороны, он верил, что будущее формируется прошлым, что завтрашний день отыскивается во вчерашнем, так что, быть может, он по-своему уже готовился к жизни. Герти попрощалась с сестрой и, прежде чем слёзы, собравшиеся в глазах, успели пролиться, поспешила к себе. Мне не нужно было идти следом, чтобы знать: она сядет прямо за машинку. Скоро клавиши застучат под её шестью быстрыми пальцами. Она была ненасытной читательницей и, хотя книгами одержима была не так, как я, чувствовала в себе неодолимую тягу писать.

Хотя большая часть моей жизни была прожита через романы, уносившие меня туда, куда уродка иначе попасть не могла, я никогда не думала писать художественную прозу. Я читала авторов, которые были нравственными чудовищами и, по-видимому, даже не подозревали об этом. Я боялась, что, открыв в рассказе больше самой себя, чем намеревалась, могу обнаружить, что я чудовище не только телесное. К тому же Капитан Фарнам никогда не дал бы мне пишущую машинку. Если бы во мне обнаружился хоть какой-то дар к сочинительству, это стало бы ключом, способным отпереть цепи рабства.

Герти начала писать двумя годами раньше, в шестнадцать. Все считали это мимолётной прихотью, порождённой романом, который ей понравился. Но она не бросила, а принялась работать с возрастающим увлечением, создавая рассказы и небольшие повести, которые называла «тренировкой перед настоящим делом». Она запрещала кому-либо читать её вещи. В семье считалось священным правилом: если человек требует уединения и это разумно, его требование должно быть удовлетворено. Нарушившего такое обещание приватности приводили перед семейным судом, где его стыдили, позорили и назначали наказание. Я ничего подобного на себе не испытала и не видела, чтобы это происходило с кем-то ещё. Но вскоре после моего появления в «Брэме» Иззи призналась, что нарушила правило в десять лет; переживание оказалось столь унизительным, что ни она, ни её брат с сестрой с тех пор никогда больше не нарушали ничьей просьбы о приватности. Если же просьбы о приватности не было, тогда шпионить было почти что обязательно, — иначе не возникло бы ни Общества Дж. Эдгара Гувера, ни клуба Клайда Томбо.

За неделю до поездки на «Паломар», ещё до приезда Иззи, были четыре дня, когда Герти ела у себя в комнате и выпала из семейной жизни. Её машинка трещала в любое время суток. Когда наконец она появилась, вошла в мою гостиную и рухнула на диван, словно попавшая в беду героиня из немого сериала с Перл Уайт, я спросила, не нашла ли она своё призвание, не станет ли писательницей.

— Мне всего восемнадцать, Адди, я всё ещё в своём чёртовом коконе, прохожу стадию куколки. Не знаю, стану ли бабочкой или просто молью. А может, я неполноценная куколка, которая просто засохнет в коконе и никогда ни во что не превратится.

— Ты не неполноценная куколка, — заверила я её. — Ты куколка высшего сорта. Ты изумительная куколка.

— Да уж, только когда я читаю написанное, мне кажется, что это блестяще, а через пять минут — что это дерьмо. То прекрасно, то дерьмо, то прекрасно, то дерьмо. Может, у меня и будет карьера, если существует рынок прекрасного дерьма.

— Может быть, тебе просто нужна обратная связь.

— Чёрта с два. В восемнадцать лет никому не идёт на пользу, когда ему начинают давать советы по письму. Нужно самой отпинать своё эго, пока оно не покроется шрамами и вмятинами, и только тогда, может быть, ты будешь готова к отзыву. Может, это бывает в двадцать. В двадцать пять. Откуда мне знать когда? Мне всего восемнадцать.

— Некоторые знаменитые писатели — не многие, но некоторые — в восемнадцать уже писали весьма неплохо.

— Нет, только не говори мне их имена! Зависть — ужасная штука. Если они умерли, мне захочется надругаться над их могилами. Если живы — захочется уложить их в могилу.

— Может, форма, с которой ты бьёшься, — рассказы, повести, — просто не твоя. Может, тебе стоит попробовать сценарии.