Я забралась на кровать с ящиком от туалетного столика, в котором лежала рукопись. Она предвидела мой приход и уже навалила рядом со своими ещё подушек. Между нами стояли две коробки салфеток.

— Они нам не понадобятся. Давай сразу к делу. Девочка, твоя ремесленная выучка великолепна. Я бы никогда не подумала, что ты знаешь по-английски больше самого примитивного, ровно столько, чтобы разговаривать с Рафаэлем и время от времени вставлять детские замечания, пока остальные из нас ведут утончённую беседу, — но ты доказала, что я ошибалась.

— Ты, конечно, умеешь поднять девушке настроение.

— Я высмеивала твою не к месту самоуничижительность.

— Да уж, тут трудно было ошибиться в намерении. Это правда хорошо, Адди? Хоть сколько-то хорошо? Не сюсюкай со мной.

— Твоя ремесленная выучка правда превосходна. Дважды ты решила, что требуется сослагательное наклонение, хотя оно не требовалось, и один раз неправильно употребила точку с запятой.

— Да ну тебя к чёрту!

— Ты умеешь быть лаконичной. Проза течёт, течёт так гладко.

— Понос тоже течёт. И рвота течёт.

— К счастью, в этой прекрасной повести ты не написала ничего подобного. На будущее просто следи за собой, когда почувствуешь такой порыв. Твой стиль — это совсем другое, не то же самое, что правильное употребление английского.

— Насколько же всё воняет?

— О, пахнет, как роза. Твои обороты, ритм, сравнения, метафоры — всё остальное. Это своеобразно. Это твоё. Это ты. Стиль ещё не вполне зрелый, но…

— Да ну тебя к чёрту!

— Не вполне зрелый, но для девушки восемнадцати лет…

— Восемнадцати с хвостиком.

— …это поразительно. Я серьёзно, Герти. Я не морочу тебе голову. Хочешь, мы пройдёмся по тексту страница за страницей, и я отмечу самое сильное и самое слабое?

— Я так понимаю, на обсуждение сильных мест уйдёт до понедельника?

— Как минимум до позднего воскресного вечера, — сказала я, — если только ты не станешь тратить слишком много времени на самолюбование после каждого комплимента.

Она протянула мне коробку с конфетами.

— Подкрепись.

Через полчаса, когда я закончила говорить о семнадцатой странице, вынула её из ящика и отложила в сторону, Герти положила руку на мою и мягко сжала.

— Я правильно понимаю, что ты пытаешься мне сказать?

— Слишком уж сладкая подводка для смешной колкости. Я не опущусь до этого. Как тебе кажется, что именно я пытаюсь тебе сказать?

— Мне почти страшно это произнести.

— Давай найдём Рафаэля. Может, ты напишешь это на бумажке, а он прочтёт мне вслух.

Её милое, юное лицо сделалось ещё глаже, когда глаза расширились — словно возможность, мелькнувшая в её воображении, была настолько животворной, что стёрла и те немногие отметины, какие уже успели оставить на нём годы.

— Адди, ты пытаешься сказать… Ты хочешь сказать… Неужели ты правда думаешь, что эту повесть можно опубликовать?

— Несмотря на нынешнюю скверную экономику, ещё не все журналы закрылись. Их по-прежнему немало выходит каждый месяц, и многие печатают рассказы, новеллеты и повести. Я бы сказала, что не один журнал заплатил бы за такую вещь.

Герти посмотрела на меня так, словно я только что свалилась с неба, пробила крышу, приземлилась на кровать и объявила, что я Питер Пэн. Она отпустила мою руку, откинулась на свою гору подушек, уставилась в потолок и сказала:

— Уф-ф.

— Я хочу прочитать всё остальное, что ты написала за эти два года. Эта повесть не может быть случайностью. Может, это лучшее, что у тебя есть, но я почему-то так не думаю.

— Даже если всё…

Я подождала, а потом сказала:

— Если это была законченная мысль, мне нужен перевод.

— Даже если всё, что я написала, переписала и наконец сочла законченным… даже если всё это годится для публикации, стала бы я?..

— Стала бы — что?

— Публиковать.

— А почему нет?

Она перевела взгляд с потолка на меня.

— Эта вещь тебя хоть в какой-то момент раздавила? Хоть наполовину растрясла тебе сердце на куски?

— Нет. Но она меня тронула. Она меня очень развлекла и не раз доводила почти до слёз. Для любого писателя уже одно это было бы причиной для радости.

— Но если я начну печататься прежде, чем сумею сшибать читателя с ног, просто расплющивать его эмоционально, не навесят ли на меня ярлык определённого рода писательницы ещё до того, как я стану той писательницей, какой больше всего хочу стать?

— Послушай, милая, я знаю, тебя страшно тянет жестоко нападать на читателей, разбивать им сердца так, чтобы потом нужен был кардиолог, и доводить до того, чтобы они так рыдали над книгой, что страницы превращались в мокрую тряпку. Но, может быть, тебе стоит немного умерить этот психопатический порыв и пока ограничиться тем, чтобы травмировать их на всю жизнь.

— Ты ужасно саркастический человек, Эдиэл Фэрчайлд.

— И тебе это нравится. Я всего лишь говорю: все с чего-то начинают.

Она села, оторвавшись от подушек, и скрестила ноги по-йоговски.