— Та, которая рассчитывает разбогатеть на крысином золоте, будет разочарована, обнаружив, что именно то, что она считала невозможным, уже ждёт её под подушкой.

— Франклин, — сказала Лоретта, — дети, похоже, весь день просидели в винном погребе.

Франклин сказал:

— Девочки разговаривают кодом о чём-то, о чём не хотят нам рассказывать. Во всяком случае, я надеюсь, что именно это происходит. Психиатры берут бешеные деньги.

— Я ни о каком коде не знаю, — сказал Гарри.

— Ничего, сынок. Со временем ты поймёшь: половину всего, что женщины говорят друг другу, они говорят кодом, чтобы мы не догадались, что именно они правят миром.

— С этого дня, — сказала Лоретта, — единственный код, который дозволен за столом, будет между твоим отцом и мной. И никаких разговоров о крысах во время еды.

— Ты лишаешь ужин всего веселья, — сказал Гарри.

— Шеф Латтуада не хотел бы это услышать, — сказала Лоретта. — И только у него есть власть устроить так, чтобы веселья действительно не стало, просто в назидание тебе.

После ужина я сразу пошла к себе. В спальне под подушкой лежал манильский конверт с пачкой машинописных листов. На конверте аккуратным почерком Герти было выведено: Только правда мне поможет. Жду, когда меня выпотрошат.

Повесть называлась «Вниз по лестнице спиной вперёд». Семьдесят шесть страниц через два интервала. На первой странице не было имени автора — словно она не хотела признаваться, что написала эту вещь, пока кто-нибудь не подтвердит, что тут нет ничего постыдного.

Один из ящиков моего туалетного столика был как раз размером с листы, на которых была напечатана повесть. Я вынула его, отнесла в гостиную и уложила туда страницы, чтобы они не скользили, пока я читаю. Я села в кресло, положив на колени декоративную подушку, а на подушку — ящик. Каждую дочитанную страницу я собиралась откладывать на столик рядом с креслом. Ручки у меня не было, потому что при первом чтении я вовсе не намеревалась анализировать текст и делать пометки.

Я помедлила. Мне не терпелось прочитать эту повесть, узнать, благословлён ли её труд талантом. Но из тех тысяч книг, что я прочла, моё мнение о них имело значение лишь для меня самой. Никогда прежде автор не ждал в нескольких комнатах от меня, жаждая услышать мой отзыв. Никогда прежде автором не был человек, которого я любила сильнее, чем саму себя. Я обещала ей честную оценку, а Герти знала меня достаточно хорошо и была достаточно проницательна, чтобы уловить малейшую натяжку или уклонение от того, что я на самом деле думаю о её работе. Я сидела, держа у себя на коленях её сердце — сердце, которое она раскрыла на семидесяти шести страницах, — и едва не оцепенела, представляя, какие раны могу нанести даже самый мягкий отказ. К любому из искусств — а художественная проза относится к их числу — можно подойти легко, как к хобби или проверке собственной творческой способности, и тогда результатом время от времени будет приятная вещь добротного ремесленного уровня, но почти никогда — произведение искусства. Та страстность, с какой Герти отдавалась письму, подсказывала мне, что в ближайшей перспективе она согласилась бы, в крайнем случае, на оценку «хороший мастер», но только если при этом можно было бы честно сказать, что бледная возможность искусства уже бродит по иначе вполне обыденным покоям её повести, и что неослабным трудом она непременно сумеет воплотить её во плоти в будущих своих работах. Моё колебание перед началом чтения длилось, должно быть, около получаса, пока я не напомнила себе, что Герти, при всех своих привилегиях, всё же одна из нас — созданная Богом, но выпущенная его избранным производителем, матерью-природой, и выкашлянная в мир недоделанной во время частичного сбоя её механизма. Герти не была хрупкой хрустальной вазой, которую можно разбить протянутой высокой нотой. Опыт закалил её, как закалил и меня.

И я стала читать её повесть — с тревожным ожиданием. Потом прочла все семьдесят шесть страниц снова — уже с облегчением и всё нарастающим восторгом. В третий раз я заставила себя читать с суровой целью: выискивать тонкие недостатки, которые могла пропустить прежде. В половине второго ночи я собрала страницы по порядку и поспешила по коридору к ней — собираясь разбудить её. Дверь стояла приоткрытой, изнутри падал свет. Она сидела в постели, подпертая грудой подушек, а на коленях у неё лежала двухъярусная коробка шоколадных конфет.

— Я, пока тебя ждала, прикончила уже больше половины этих конфет. Думала, к тому времени, как ты наконец придёшь, растолстею до Оливера Харди. Почему ты несёшь ящик? Тебя в него вырвало? До туалета не успела? Тебя затошнило от сюжета или от прозы? Или и от того и от другого?

Обойдя кровать, я сказала:

— Ой, замолчи, глупый гений. Я сейчас к тебе полезу. Больше не набивайся шоколадом. Мне нужна моя доля — утопить ревность в сахаре.