Изадора выросла в серьёзную пианистку. Она брала уроки с десяти лет, но о музыкальной карьере не думала до лета 1931 года. Именно тогда Хармони, теперь уже миссис Сассман, подошла к Лоретте и сказала, что, занимаясь домашней работой, слушает, как упражняется Изадора. Поскольку многообещающая когда-то карьера Хармони оборвалась двенадцатью годами раньше, после взрыва в Бостоне, ей было мучительно, почти невыносимо видеть, как дарование Изадоры может остаться нереализованным.

— Её учительница, миссис Арнетт, — чудесная женщина, — сказала Хармони, — но её собственного таланта хватило бы разве что учить светских барышень играть на домашних вечерах, когда те выйдут в свет. Она просто недостаточно хороша ни для концертной сцены, ни даже для по-настоящему сильного оркестра. А Изадора и есть настолько хороша, может быть, даже гениальна. Но Элис Арнетт не в состоянии это распознать и, к сожалению, не способна помочь Изадоре раскрыть весь её потенциал.

Поражённая заботой своей горничной, Лоретта сразу перешла к сути.

— Хармони, дорогая, я знаю, какой музыкантшей вы когда-то были, что вы потеряли и с какой самоотдачей относитесь ко всему, за что берётесь. Если вы говорите, что у Изадоры такой потенциал, значит, так и есть. Так не сделаете ли вы для неё то, чего не может миссис Арнетт?

Удивлённая, Хармони сказала:

— О нет. Я бы с радостью, если бы могла. Но с такими руками… Я могу показывать ей отдельные пассажи, но не так, как нужно для публичного исполнения. Уже не могу.

— Музыка живёт в сердце, — ответила Лоретта, — а техника рождается в уме. У вас большое сердце и прекрасный ум, Хармони. Когда учитель показывает ученику несколько тактов или даже больше, ему не нужно играть на уровне Карнеги-холла. Важно, чтобы ученик вдохновился играть лучше своего учителя.

Хармони хотела, чтобы её убедили, а Лоретта была полна решимости её убедить. И вскоре рыжеволосой, веснушчатой миссис Сассман, остававшейся по-прежнему ценной горничной, предложили дополнительное жалованье за работу преподавательницы фортепиано.

Я поклялась помнить так много особенных дней в «Брэме», что хорошо ещё, что память у меня исключительная. День, когда Хармони получила эту вторую должность, навсегда останется одним из них. Она пришла ко мне в комнаты поделиться новостью и была так счастлива, будто до подлинной эйфории ей оставался всего один шаг. Через двенадцать лет после того, как она потеряла всякую надежду на карьеру пианистки, ей казалось, что её сошедшая с рельсов жизнь снова встала на путь. Душа у неё была так добра, что мысль направить Изадору к жизни прославленной музыкантши приносила ей почти столько же радости, как если бы звездой могла стать она сама. С тех пор все мы в этом особенном доме слышали, как игра Изадоры неуклонно поднимается к той высокой вершине, которой, по убеждению Хармони, девочка была способна достичь.

За эти три стремительных года Гертруда превратилась в прекрасную девушку, не утратив ни капли своего эльфийского очарования. Любой комплимент её внешности она отводила с таким видом, будто считала эти слова пустой лестью. Некоторое время я думала, что она так остро стесняется своей изуродованной руки, что, глядясь в зеркало, просто не видит, до чего хороша собой. Однако к своему увечью она, казалось, относилась совершенно равнодушно: не пыталась прятать руку, часто жестикулировала ею. Со временем я поняла, почему она так реагировала на похвалы её красоте: это была самая настоящая скромность, и ничего больше. Когда её спрашивали, кем она хочет стать, когда вырастет, в последнее время она начала отвечать, что собирается стать своей матерью.

— Может быть, я стану писать и продюсировать фильмы. Но они уж точно не будут такими мрачными и безысходными, как часть маминых. Если бы вы знали маму только по её фильмам, по этим нуарам, вы бы решили, что она каждое утро просыпается в ожидании, что её ложно обвинят в убийстве и посадят, а каждый вечер ложится спать в ожидании, что её застрелят во сне. Я, пожалуй, хочу быть настоящей Лореттой — делать комедии и мелодрамы, ставить на смех и на хорошие, правильные слёзы. А ещё я могла бы стать музыкальным критиком, ходить по пятам за Изадорой и таким образом поквитаться с ней за то, какой невыносимой старшей сестрой она для меня была.

Как ни нелепо это может показаться, в свои нежные двенадцать лет и несмотря на прежнюю буйность, Гарри стал учёным. Да, как и другие мальчики, он собирал не просто батальоны, а целые армии раскрашенных вручную оловянных солдатиков ростом в два дюйма, и у каждого было стоическое лицо человека, которому не страшна смерть. И да, Гарри нередко сдвигал два игровых стола, воссоздавал знаменитые битвы и изображал пулемётные очереди, взрывы и жалкое хрипение людей, умирающих от горчичного газа. Но, в отличие от прочих двенадцатилетних мальчиков, всё это было для него не игрой — или, по крайней мере, не только игрой. Гарри всерьёз обдумывал иные стратегии и тактики, благодаря которым проигравшая сторона могла бы победить столь решительно, что вся история пошла бы по другому пути. Он прочёл столько книг по военной истории, что вскоре должен был знать по этой части больше, чем генерал Джон Дж. «Блэк Джек» Першинг.