В половине десятого Анна Мэй пришла ко мне в комнаты. Я встретила её и подвела к дивану. Я села, и на мгновение мне показалось, что она сейчас опустится передо мной на колени, моля о прощении. Потрясённая, я поспешно похлопала по подушке рядом с собой, и она села возле меня. Она дрожала и не могла долго выдерживать мой взгляд. Будучи взрослой женщиной, служившей у людей, которые ценили её, она знала, что никакого наказания не последует, и всё же избитая девочка, жившая в ней, не могла до конца отбросить мысль о внезапном, злом ударе.

И тогда я поняла, что мы с ней — сёстры, связанные не кровью, а страшным опытом. Мать Анны Мэй была к своим детям так равнодушна, словно это были дети чужого человека. Моей матери не было рядом — то ли она умерла, то ли превратилась в туманный призрак, так густо опутавший себя тайнами, что навеки укрылся в коконе недосягаемости. Отец Анны Мэй был чудовищем, столь же влюблённым в насилие, как любой хищник из горячечного романа. Мой неизвестный отец, возможно, и впрямь был чудовищем, если судить по тому биологическому наследию, которое он мне оставил, а Капитан и сам по себе был ужасом.

Анна Мэй просила прощения за проступки, которых не совершала, а я прощала её так, будто они были настоящими. Некая затравленность в её голосе, те слова, которые она выбирала, и те, которых избегала, и неизбывная печаль в её глазах открывали глубокое одиночество, вкус и ощупь которого были мне слишком хорошо знакомы. Я решила, что в ближайшие дни сделаю всё, чтобы подружиться с Анной Мэй и помочь ей почувствовать, что она значит намного больше, чем просто служанка.

Едва эта мысль мелькнула у меня в голове, как Рафаэль мягко вошёл через открытую дверь из верхнего коридора. Он направился прямо к дивану и намеренно втиснулся между нами. Будто знал всё, что произошло из-за покушения на его жизнь, понимал, что мы сидим здесь в значительной степени именно из-за него, и рассчитывал получить ту порцию ласки, которую заслуживал как зачинщик перемен к лучшему в наших судьбах. Алхимики Средневековья безуспешно искали способ превращать свинец в золото. Собаки же были алхимиками, знавшими нечто более ценное, чем эта ускользающая формула: как превращать слёзы в смех.

После обеда мы с братом и сёстрами были в игровой комнате рядом с библиотекой. Один из двух столов предназначался для мозаики-пазла, над которой можно было трудиться днями и неделями, никому не мешая. Второй был для карт — сегодня мы играли в рамми до пятисот. Члены клуба Клайда Томбо на время отложили то товарищество, с каким мы расследовали тайны. Каждый из нас был полон решимости не просто первым набрать пятьсот очков, но сделать это с таким отрывом, чтобы остальные трое были унижены сверх всякой меры.

Когда мистер Симингтон заглянул в комнату, чтобы передать:

— Алида, мистер и миссис хотят видеть вас в кабинете мистера, — мой счёт был ровно сто очков, и каждый из трёх картёжных асов далеко меня опережал. Если бы я бросила карты, то могла бы вполне честно — хотя и не слишком правдоподобно — заявить, что победила бы, останься я в игре.

Предугадав моё намерение, Изадора сказала:

— Мы все положим карты, все четверо, и будем ждать, пока ты вернёшься, Алида. Нет предела тому, как долго мы сможем терпеливо сидеть, пока игра стоит на месте. Даже если тебя не будет целый год, мы останемся здесь к твоему возвращению — в той же одежде, исхудавшие, но бодрые и готовые продолжить с того места, на котором остановились.

— А, — сказала я, — и сколько времени вам потребуется, чтобы за это время запомнить карты в моей руке, которые я оставлю на столе?

— Это, — сказала Гертруда, — то, что адвокат назвал бы покушением на репутацию.

— На характеристику, — поправила Изадора.

— Как будто ты в этом разбираешься, — сказала Гертруда. — Я ещё, пожалуй, стану адвокатом, чтобы однажды ткнуть тебя носом в то, как сильно ты ошибалась.

Гарри сказал:

— Давай, смалодушничай, Алида. Это, конечно, трусливый поступок, но если ты способна жить с сознанием того, что ты трусиха, то смело делай это. Никто не станет держать на тебя зла, думать о тебе хуже или насмехаться. Это будет только на твоей совести, и больше ни на чьей.

— Спасибо, — сказала я и сбросила свои карты в оставшуюся колоду добора.

Все мои спутники разом выкрикнули:

— Неудачница! — и, освистав, выпроводили меня за дверь. Боже, как же я их любила.

Франклин в своём кабинете сидел за письменным столом. Лоретта сидела слева, а перед столом стоял пустой стул. На стуле справа сидел мужчина, которого я прежде никогда не видела.

На посетителе был серый костюм, белая рубашка с серебряно-ониксовыми запонками и полосатый галстук. Очки для чтения сидели низко на его узком носу. Он был сильно загорел и совершенно седой. Улыбка его казалась тёплой и искренней. Мне понравилась его улыбка. Глаза же у него были серые, как шлифованная сталь, и взгляд — острый, когда он смотрел на меня поверх половинок линз своих очков в золотой оправе. Его глаза мне не понравились. Франклин представил гостя как мистера Моргана Уотерфорда. С величавой грацией джентльмена мистер Уотерфорд поднялся, кивнул чем-то вроде полупоклона, протянул мне руку и сказал, что рад знакомству со мной. Будь настороже.