После нескольких месяцев отсутствия Капитан за две недели уже во второй раз прокрался в мои сны. Как и прежде, я сказала себе, что эти визиты ничего не значат. В конце концов, если подумать, сколько лет я прожила под игом хозяина аттракциона уродцев, мне следовало бы каждую ночь видеть о нём ужасные сны.

Маленький электрический ночник в виде свечи рассеивал худшую часть темноты. В этом слабом сиянии я спокойно легла снова, отказывая Капитану в какой бы то ни было власти надо мной. Я повернулась на бок и оказалась лицом к лицу с Рафаэлем. У него была привычка не отводить взгляда, пока смотрю я. Я снова и снова проводила затянутой в перчатку рукой по его боку и сказала:

— Иногда мне кажется, что когда-то мы с тобой уже долго странствовали вместе по дороге из Ниневии в Мидию.

Он трижды ударил хвостом по матрасу, но что именно это значило, я не знала.

Я тревожилась о том, какое несчастье может обрушиться на мою новую семью, но следующие три года оказались для Фэрчайлдов добрыми. Мы прожили пору тепла и мёда, хотя за стенами Брэмли-Холла события, казалось, всё время двигались к чему-то холодному и горькому.

Часть вторая

1934

Второй сон в голубых тонах происходил в Музее диковин. Дождь барабанил по натянутому полотнищу шатра. На обозрение были выставлены только два человеческих уродства. Я была единственной платной посетительницей.

Первый закуток венчал транспарант с надписью Жадность. На помосте за столом сидел Капитан Фарнам, ложкой зачерпывал золотые монеты из миски и ел их с ненасытной жадностью. Пока он ел, зубы у него ломались и кусками падали на стол, но ему не было до этого никакого дела.

Следующий экспонат назывался Зависть. Здесь Капитан был одет в смокинг фокусника. Из цилиндра он вытащил голубя со связанными крыльями, так что тот не мог летать. Капитан сунул птицу обратно в цилиндр, выхватил пламя прямо из воздуха и швырнул огонь на голубя.

В ужасе я бросилась назад, ко входу, и остановилась при виде дождя. Вместо слов Пропуск на одного на билете у меня в руке было написано Сострадание, а на обороте — Месть. Я провела большим пальцем по последнему слову и стёрла его. Старуха, продававшая билеты, взяла мой билет, и буря прекратилась. Я вышла наружу, под солнечный свет. Аттракцион «десять-в-одном» исчез вместе со всем карнавалом, и осталась только билетёрша. Она сказала: «Сострадание даётся не так-то просто, милочка», — и тоже исчезла.

— из письма Алиды, 17 апреля 1927 года

Глава двадцать девятая

За три года после моего первого Рождества в «Брэме» в большом мире произошло многое. Экономика рухнула. Вырос Эмпайр-стейт-билдинг. Сухой закон закончился. Пять тысяч банков разорились. Десять миллионов человек остались без работы. Русские коммунисты убивали десятки тысяч людей. В других странах набирал силу фашизм. В воздухе пахло войной. Всё меньше кинофильмов приносило прибыль. Некоторые голливудские актёры, скатившись от славы к безвестности, от богатства к нищете, кончали с собой.

В мире, полном грозных драм, маленький мир «Брэма» оставался островом покоя и достатка, за что мы были благодарны. Более того, жизнь в стенах поместья была такой приятной и так мало затронутой бедами времени, что, хотя я и писала о тех днях в своём дневнике, я решила не включать их сюда. Одним они показались бы лишёнными событий, а потому скучными. Другие, возможно, возмутились бы такой безмятежностью в пору, когда несметное множество людей выбивалось из сил, — хотя я порой думаю: сколько из этих людей, рассуждающих подобным образом, пошли бы на аттракцион «десять-в-одном», когда следующий карнавал приехал бы в город, и уделили бы его человеческим диковинам не больше внимания, чем зверям в зоопарке.

К 1934 году Франклин и Лоретта работали усерднее, чем когда-либо. Как я со временем поняла, в юности их закалили ужас и трагедия, и они научились обращать невзгоды себе на пользу. Два их недавних фильма стали оглушительными хитами. Кроме того, у них была доля в «Чемпионе», который принёс Уоллесу Бири премию «Оскар» как лучшему актёру в 1932 году, и ещё более прибыльная доля в «Гранд-отеле» с Гарбо и Бэрримором.

Три года означали три дня рождения, а значит, мне исполнилось двадцать, Изадоре — пятнадцать, Гертруде — тринадцать, а нашему Гарри — двенадцать. В те суровые времена дети взрослели быстрее — и те, кто жил на истёртом краю нужды, и те, кому повезло больше и кого, как нас, учили тому, что достаток — это благословение, а не обещание вечного благополучия. Даже для юного Гарри охота за привидениями и прочие ночные игры утратили прежнюю прелесть. Хотя клуб Клайда Томбо официально никто не распускал, он перестал существовать, а мы даже не сразу это заметили.