Той осенью я была слишком мала, чтобы понимать события большого мира. Даже тогда я уже жила в аттракционе уродцев, сидела в своей клетушке на показ, хотя ещё не была главной звездой. Я была слишком мала, чтобы понять, почему карнавальный сезон закончился на месяц раньше срока. О кризисе я прочла уже потом. Страну опустошила испанка, от которой не существовало лекарства. Заболел каждый четвёртый. Многие тысячи взрослых и детей умерли.

— Мою Либби зараза ударила тяжело, и её поместили в гриппозное отделение, где лежало ещё больше дюжины детей. Будь ей восемнадцать, окажись она во взрослом отделении, правила изоляции не позволили бы мне её навещать. Но в больнице тогда остро не хватало медсестёр, многих тоже свалила инфлюэнца. Дети часто переносили болезнь тяжелее взрослых и требовали большего ухода, поэтому всякому, кто соглашался рискнуть и как следует ухаживать за близким, делали исключение из правил, если считали его способным на это.

Я смогла заговорить только шёпотом:

— И вы были с ней, когда…

— Да. Я не могла быть нигде больше.

Столько лет спустя, мчась к Герти Фэрчайлд, Линетт словно заново проживала величайшую трагедию своей жизни.

— Столько лет прошло. Шестнадцать. А кажется — вчера. Кажется — сегодня. Герти лежит не в той больнице, где лежала Либби. Будь это та самая, не знаю, смогла бы я вообще на это решиться. Герти мне как племянница. Нет. Даже больше, чем племянница. И я не знаю, как это сказать иначе, кроме как… Боже, я люблю её. Я их всех так люблю. Я пошла сюда работать, когда Иззи было три года, а Герти была ещё младенцем, потому что знала: другого ребёнка у меня не будет, я не решусь ещё раз рискнуть… такой потерей, такой болью. После смерти Либби мне хотелось умереть. Я перебирала все способы… уйти отсюда. Но если за этим миром есть другой, она там будет, и, может быть, если лишаешь себя жизни сам, в следующий мир уже не попадаешь. А я однажды хочу увидеть её снова.

— Увидите, — сказала я так, словно хоть что-то в этом знала. Но что ещё я могла сказать? — Увидите.

— И потому, раз уж я не смогла уйти, — продолжала Линетт, — мне захотелось быть рядом с детьми, помогать им расти и расцветать, чем только смогу. Две маленькие девочки, а потом Гарри. Все эти годы здесь было так хорошо. Так спокойно. Так спокойно здесь, в «Брэме». Укрытие от… от всего. И к концу этого года всё стало бы ещё лучше. Но, как говорит Хармони…

Я закончила за неё:

— Не теряй бдительности.

Она свернула на подъездную дорогу к больнице и была вынуждена сбросить скорость из-за машин, водители которых спешили не так отчаянно, как мы.

— Лучше — к концу года? — спросила я.

Она рассказала, что Симингтоны недавно решили: пора уходить на покой в маленький домик, который у них есть в Сан-Клементе. Франклин и Лоретта полагали, что Линетт, с её двухгодичным образованием по бухгалтерии и опытом успешного управления маленьким отелем ещё при жизни Либби, сможет стать управляющей «Брэма» и нанять новых домоправительниц взамен неё и Виктории. Она должна была переселиться в поместье, в квартиру, которую сейчас занимали Симингтоны. Ничего на свете она так не хотела, как оказаться полностью в объятиях «Брэма» и семьи Фэрчайлдов.

— Так почему же я… почему за все эти годы я не поняла, что, если любишь их и теряешь, уже к чёрту не важно, свои это дети или чужие? Почему не поняла, что, если любишь так сильно, тебя всё равно разрывает в клочья?

Пока она искала место на переполненной стоянке, я сказала:

— Почему? Может быть, потому, что тогда вы никогда не взялись бы за эту работу, которой так хотели. Может быть, так и не перестали бы думать обо всех способах уйти из жизни. Вы хотели жить. Ради Либби. Иногда, чтобы жить дальше, нам приходится укутаться в маленький самообман — пока однажды он нам больше не понадобится.

Она въехала на свободное место и заглушила двигатель.

— Аддиэл, я не хочу туда идти.

— Пойдёшь. Пошли. Пошли.

Вместе мы поспешили через стоянку. Низкое зимнее небо было сплошь белым от горизонта до горизонта, слепым, как глаз какого-нибудь безжалостного каменного бога, которому в последний раз поклонялись пять тысяч лет назад. С тех пор, как мы выехали из Брэмли-Холла, стало ещё холоднее.

Когда мы вошли в больничный вестибюль, Линетт взяла мою руку в перчатке и крепко держала её, пока мы узнавали у женщины за справочным столом номер палаты Герти. Она не отпускала мою руку всю дорогу до третьего этажа и разжала пальцы только тогда, когда мы вышли из лифта. Я думала, сейчас она остановится. Но она не отстала от меня и пошла рядом по главному коридору, читая номера палат.

Из палаты 332 вышел Франклин — с лицом таким страшным, словно он заглянул в Бездну, а Бездна заглянула в него. Кажется, он не сразу нас узнал. Голос его был измучен, точно он ненавидел не только слова, которые произносил, но и самого себя за то, что их произносит.

— Ничего нельзя сделать. Всё кончено.

Глава тридцать первая