Ухудшение шло медленно — а потом стремительно. Герти боролась не с обычным простудным вирусом. У неё была инфекция пазух, вызванная штаммом стафилококковых бактерий. Повреждённый сосуд в носу был маленьким, но именно через него бактерии получили доступ к кровотоку. Стафилококк способен вырабатывать токсины, приводящие к септицемии, то есть, попросту говоря, к заражению крови. Когда в четверг утром, незадолго до шести, Лоретта заглянула к дочери, та обливалась потом и одновременно дрожала от озноба. Температура поднялась до сорока. Сердце колотилось. Она хватала воздух ртом. Сознание у неё путалось, и сил встать с постели уже не было. К тому времени, как скорая доставила её в больницу, температура дошла до 40 и 6, а давление упало до восьмидесяти на пятьдесят. Врачи ввели ей внутривенно жидкость, чтобы удерживать давление хотя бы на уровне девяноста на шестьдесят, внутривенно дали пенициллин и другие антибиотики для борьбы с инфекцией и кислород, чтобы поднять уровень кислорода в крови. Срочная задача состояла в том, чтобы не дать септицемии перейти в септический шок, который более чем в шестидесяти процентах случаев приводит к смерти, а у выживших иногда оставляет тяжёлые последствия. Уже в течение часа после поступления Герти в больницу выяснилось, что она и без того находится в септическом шоке. Когда приехали мы с Линетт, несмотря на всё агрессивное лечение, температура у девочки поднялась до 41 и 1. Давление, хотя его и пытались поддерживать, большей частью упрямо держалось на восьмидесяти на пятьдесят, а временами падало до семидесяти с чем-то на сорок с чем-то. Возможно, уже началось распространённое свертывание крови, а отказ почек был, вероятно, не за горами.

Франклин всегда казался человеком, способным справиться с любой бедой, какая бы ни встретилась у него на пути. Ни трудность, ни разочарование, ни неудача, ни угроза не могли нарушить его спокойной натуры или надолго затмить тот оптимизм, который был частью его существа не меньше, чем любовь к кинематографу. Но Франклин, стоявший перед нами с Линетт, был не тем Франклином, которого я знала. Он побледнел до сероватой мертвенности. Лицо его, прежде такое приятное, словно изменило самую свою внутреннюю основу. Ужас и горе лишили его красоты. Он выглядел измученным, неуверенным, потерянным до такой степени, что уже никак не тянул на главного героя ни одной кинокартины, а ведь прежде вполне мог бы им быть. Пока наша Герти была жива, пусть даже жизненно важные органы у неё один за другим отказывали, надежда оставалась. Я несла эту надежду в себе, как мистический свет в таинственном сосуде, — не понимая её, но не сомневаясь в её силе. И всё же я не была уверена, что сумею пробиться сквозь отчаяние Франклина, убедить его в том, что можно сделать, и быстро добиться его содействия. Я попросила Линетт остаться с ним, а сама вошла в палату 332 — двухместную, но занятую только одной пациенткой.

В белой больничной рубашке под белой простынёй Герти была не менее белой, чем её постельное бельё: глаза закрыты, неподвижность почти мёртвая. При виде её сердце моё сбилось с ритма, подгоняя каждый неполный удар преждевременным началом следующего, так что я чувствовала, как в груди колотятся тяжёлые перебои экстрасистолического ритма. С одной стороны кровати дежурила медсестра. С другой, крепко вцепившись в поручень, стояла Лоретта, не отрывая глаз от дочери, и губы её шевелились, будто она беззвучно читала молитву. Я подошла к ней и сжала её левую руку, судорожно стискивавшую металлический борт. Она не могла заговорить, но её глаза были такими омутами страдания, что никаких слов не требовалось, чтобы понять её боль и страх.

Я заговорила тихо, решив, что медсестре сейчас не до подслушивания.

— Это важно. Я не сказала вам тогда, когда всё случилось. Не хотела показаться ещё большим уродцем. Вилли Максвелл не просто попытался отравить Рафаэля. Он сумел. Я нашла собаку почти мёртвой. Я обняла его. Держала на руках и… вы сами видели. Не знаю, почему и как у меня это получилось, но получилось. «Дороти жила среди великих прерий Канзаса с дядей Генри, который был фермером, и тётей Эм, женой фермера». Так начинается книга. А заканчивается вот так.

Быстро процитировав последние пятьдесят одно слово двадцать четвёртой главы «Удивительного Волшебника из Страны Оз», я сказала:

— Если хотите, я могу повторить вам каждое слово. Вы знаете, что могу. И не только это. Если уж так — то почему не Рафаэль? А если Рафаэль, то почему не Герти?

Лоретта была сценаристкой, прекрасной рассказчицей. Она верила в мир возможностей. Невинную героиню можно было отправить в тюрьму за убийство любовника — и там она оказывалась в одной камере с настоящей убийцей. Та же героиня могла выиграть в лотерею по билету, который порыв ветра внезапно прилепил ей к лицу. Или выяснить, что уличный Санта, звенящий колокольчиком ради пожертвований, и вправду самый настоящий и просто проводит маленькое расследование: хорошо ты себя вёл или плохо. Но при всём том, что она знала о моей странной одарённости, на кону стояло слишком многое, чтобы она сразу поверила: реальная жизнь способна быть такой же причудливой, как любая выдуманная история.

— Милая, если с Рафаэлем всё так и было, может, это случилось один-единственный раз. Может, это вообще только для собак. А если ты попробуешь с Герти — и не сможешь?

Я понимала её тревогу. Когда надежда уже умерла, решиться надеяться снова — лишь затем, чтобы снова потерпеть крушение, — значит сделать утрату вдвойне мучительной.

— Мама, — прошептала я, впервые назвав её этим священным словом, впервые в жизни назвав так хоть кого-нибудь. — Мама, давай попробуем. Давай сделаем это вместе.