— Я не знаю, как это сделала, знаю только, что смогла. Я чувствовала себя не столько причиной, сколько орудием, через которое действовала какая-то иная сила. Тогда было несколько важных причин хранить всё в тайне. Семь лет спустя единственная из них, которая по-прежнему так же важна, — это Герти. Я не хочу, чтобы она знала, что ещё полчаса — и она умерла бы. Я не хочу, чтобы она чувствовала себя мне чем-то обязанной. Я хочу, чтобы она отпускала в мой адрес свои нахальные замечания, от которых мне смешно. Когда я что-нибудь советую насчёт её рассказов, я не хочу, чтобы она принимала мой совет только потому, что видит во мне что-то вроде святого Аддиэла. Я хочу, чтобы ей было легко сказать: «Да ну тебя, Максвелл Перкинс, иди лучше дальше губить редактурой тексты своего мальчика Хемингуэя». Ты понимаешь, Гарри?

— Да. Конечно. Мои уста запечатаны, но в обмен на то, что я веду себя куда осмотрительнее, чем мне свойственно, можно мне попросить — всего один раз, после всех этих лет, если тебе не будет слишком неприятно, — можно мне подержать тебя за руку без перчатки между нами?

— Это будет неприятно, — предупредила я.

— В детстве я иногда держал за руку свою учительницу, мисс Имоджин Блэкторн, — ты, наверное, её помнишь. Хотя потом выяснилось, что она поклонница евгеники и вообще премерзкая особа, я как-то выжил. С твоей стороны самонадеянно думать, будто ты могла бы быть хоть на пять процентов настолько же отвратительной, как она.

— Мисс Блэкторн не была звездой Музея диковин. Ради тебя, дорогой брат, слово уродец я отправлю ко дну. Но нельзя же закрывать глаза на то, что много лет меня смело представляли публике как «человеческую диковину», и никто никогда не обвинял Капитана в ложной рекламе.

Я сняла перчатку, рассчитывая на тусклый лунный свет, который мог смягчить не столько прикосновение, сколько зрительное впечатление. Он снова взял мою руку, подержал её и сказал:

— Ну, пока что я выжил.

Мы просидели там ещё больше часа, и каждому из нас многое хотелось сказать до того, как утром Франклин и Лоретта повезут его в призывной центр. Иногда, в зависимости от того, о чём мы говорили, мы сжимали друг друга крепче, чем в другие минуты, но ни разу он не отдёрнул руку от моего прикосновения. Когда пришло время идти к себе и собирать то немногое, что ему разрешалось взять в учебный центр в Сан-Диего, он поцеловал мою руку и отпустил её.

Пока я снова вталкивала пальцы в перчатку, Гарри сказал:

— Ты и вправду человеческая диковина, сестрёнка, но только по одной причине. Ты куда человечнее и гуманнее девяноста пяти процентов всего рода людского.

Той ночью я спала, но беспокойно. А утром Гарри уже уехал в призывной центр в Лос-Анджелесе.

Глава сорок первая

В те первые месяцы обеих войн — одной в далёком Тихом океане, другой в Европе, — каждый день был настолько заполнен делами даже у мирных людей, преданных общему делу, что времени предаваться страху поражения почти не оставалось. И хотя первую половину ночи мы спали крепко, во второй половине сна нас часто мучила тревога.

Наш Гарри вернулся из учебного лагеря в субботу, 4 апреля, за день до Пасхи. Из шестидесяти новобранцев в своём взводе он превзошёл всех остальных. По физподготовке он набрал 290 баллов из возможных 300 — лучший результат в своей серии, а серия состояла из четырёх взводов, проходивших одинаковую подготовку одновременно. На стрельбище его результат — 234 — стал рекордом серии. С первой попытки он выполнил плавательный норматив S-3. Его специальный инструктор по строевой, штаб-сержант Детвайлер, признал нашего Гарри лучшим курсантом «за выдающиеся лидерские качества и общие результаты» и внеочередным порядком присвоил ему звание рядового первого класса. Его успехи были отмечены на выпуске: он оказался единственным новобранцем во взводе, которому вручили парадную синюю форму. Остальные при желании могли позже купить себе такую же. Штаб-сержант Детвайлер посоветовал Гарри, что при таких обстоятельствах возвращаться домой к семье в ожидании приказа уместнее всего именно в парадной форме.

После поезда, на котором он приехал на север, Гарри взял такси от вокзала в Лос-Анджелесе. Все мы в «Брэме» — и семья, и наша большая семья, которой был персонал, — собрались под портиком встречать его. Когда он вышел из такси с вещмешком, он являл собой такую картину, что все мы на мгновение онемели, поражённые его преображением. На нём был тёмно-синий мундир с высоким воротом, красным кантом и латунными пуговицами, небесно-голубые брюки с красной полосой по каждой штанине и до зеркального блеска начищенные чёрные ботинки. Его белая казарменная фуражка с тёмно-синим козырьком была украшена латунной кокардой, и хотя лицо под ней было, безусловно, лицом Гарри, черты его стали словно высеченными из камня. Мне тогда показалось, что нет на всём свете брата красивее моего. Когда мы все наконец наобнимали его вволю, великолепный мундир был изрядно помят.

В церковь на Пасхальное воскресенье он надел гражданский костюм. Служба, как и все службы после 7 декабря, была более строгой и торжественной, чем те, к которым мы привыкли до войны. Однако к тому времени, когда мы вернулись домой, мы были полны решимости отдаться праздничному настроению не только потому, что Он воскрес, но и потому, что Гарри был дома — и потому, что мы знали: дома он пробудет недолго.