Сны — это разговоры с самими собой. Мы говорим с собой метафорами и символами о том, от чего в жизни уклоняемся. Однажды ночью мне приснилось, что я встретила Луиджи Латтуаду у могилы Рафаэля. Шеф держал в руках «Повесть о двух городах». Он сказал: «Иоанн, пятнадцать, тринадцать. Это всё, что тебе нужно знать, Аддиэл. Вот что ты такое — явленное миру в облике, который испытывает и наше понимание, и наши души». Потом Рафаэль вышел из могилы, не отмеченный смертью, и побежал по лужайке вместе с Луиджи Латтуадой. И пока они бежали, шеф превратился в мальчика, а мальчик был Гарри, и тьма обернулась дневным светом, и птицы снялись со своих ночных насестов.

После этого сна я снова вернулась мыслями к той догадке, которая прежде казалась мне маловероятной и — теперь я могла в этом признаться — пугающей. Я вытянула из Рафаэля действие яда и спасла его от смерти, сама не осознав толком, что происходит. Могло ли быть так, что, сделав это, я тем самым более или менее привила его от всякой хвори и болезни какой-то неведомой и непостижимой силой? Что, если в конце концов он умер не потому, что был болен или изношен жизнью, а лишь потому, что в этом мире многослойных тайн всему назначен свой срок и часы обратного отсчёта, которые остановить нельзя? Возвращать мёртвых к жизни я не могла; с Лазарем у меня ничего бы не вышло. Но долгая и неизменно здоровая жизнь Рафаэля требовала серьёзного осмысления.

Если бы я была рядом с Гарри в тот миг, когда пули в одно мгновение сразили его, я не смогла бы вернуть его назад. Но если бы он не пошёл на войну и если бы однажды мне явилось некое сияющее существо и сказало, что я могу уберечь брата от всех видов недугов до конца его дней, передав ему прикосновением часть отпущенных мне земных лет, — разве я отказалась бы от такой жертвы? Отказалась бы и оставила его беззащитным перед болезнью? Я — та, что первые семнадцать лет своего существования, использованная и униженная, жаждала обрести такое предназначение, которое позволило бы ей почувствовать себя чистой? Ответ был ясен, а сама возможность — упоительна. С тех пор как меня вывезли из «Блю Муд» и мы поехали на север сквозь ночь, я чувствовала, что смысл моей жизни исполнится в том, чтобы стать другом этой семьи, сделать для них некую милость, смысла которой я пока ещё не в силах постичь. И вот теперь этот час настал.

Чтобы ниспослать ту благодать, на которую я надеялась, никакие волшебные слова, никакое «абракадабра» или «Hola Nola Massa», конечно же, не требовались. При всём уважении к Джимини Крикету, мне не нужно было загадывать желание на звезду. Я была человеческой диковиной не только от шеи и ниже. Если я не заблуждалась, самым поразительным во мне была удивительная сила, которой я обладала, но которой не понимала и которую у меня долго не хватало уверенности исследовать. Но как какая-то диковина может быть исцелительницей? Разве диковина не должна знать своё место и сидеть тихо, не высовываясь? Диковина, слишком высокого о себе мнения, вполне может рассчитывать на то, что снова станет мишенью и что дурная удача зашвырнёт её обратно в аттракцион «десять-в-одном».

Нет. Все эти страхи были ошибками и рассудка, и веры. Удача — не свидетельство того, что миром играют легкомысленные Судьбы. Удача складывается для нас из поступков других людей и из наших собственных поступков — как прилив патоки и потерявшие управление грузовики-доставщики. Эта семья создала мою удачу, поступая так, как велел им их кодекс добра и зла. Их неизменное сочувствие и доброту можно было проследить на десятилетия назад — к землетрясению, унесшему тысячи жизней и обнажившему нравственную доблесть одних выживших и порочность других, к мрачному сиротскому приюту, которым заправляли мошенники, и к бесконечным часам сдельной работы в потогонной мастерской. Если доброта, превосходящая разумение, могла родиться из стольких страданий, то почему бы ей не родиться и из влажного воздуха, пахнущего опилками, и кишащей мухами глубины аттракциона «десять-в-одном»? Из насмешек и оскорблений зевак, которым нужно было почувствовать своё превосходство хоть над кем-то. Почему бы ей не вырасти — неужели нет? — из того, что меня заставляли почти нагой стоять на сцене подпольного кабаре рядом с изящно сложенными танцовщицами, тогда как пьяная публика ревела от хохота над выходками грубого комика, для которого юная девочка с уродствами была не более чем реквизитом — существом, которое можно тыкать, щекотать и пугать страшными надругательствами. Семья Фэрчайлд создала мою счастливую долю, и теперь мне выпадал шанс отплатить им. Мне самой, но не им, казалось, что долг мой с каждым годом становился всё больше. Я собиралась отплатить любовью за любовь — в такой мере, какую они отказались бы принять, знай они о моём намерении. Смысл моей жизни прояснился, и это было восхитительно.