Для января стояла мягкая погода. В свои последние выходные Гарри пронёс стул сквозь джунгли зимнего сада, в грот, поднял его по скрытой лестнице, через тёмно-синюю дверь с серебристой луной в кольце звёзд, мимо шестифутового зеркального обелиска и поставил у западного парапета, откуда открывался вид на пригороды по ту сторону этих холмов и на огромный город, который, казалось, тянулся без конца. Каждый вечер перед сном он сидел там.

В свой последний вечер дома я уже ждала его на собственном стуле, который поставила рядом с его стулом. Когда он сел, я сказала:

— Ты не против?

— Против твоего общества? Оно куда лучше моего, Адди.

— Красиво, правда?

— Город? Да. Издали он красивее, чем вблизи, но это верно о многом, в том числе о большинстве кинозвёзд.

— Раньше ты тут вот так не сидел.

— Потому что думал, что город никуда не денется.

— А разве не так?

— Да он и не денется в обозримом будущем. А вот я — денусь. Так что я просто стараюсь как бы запасти этот вид впрок.

— Мне бы не хотелось, чтобы ты уезжал.

— Всё хорошо, сестрёнка. Через одиннадцать недель, после учебки, я приеду домой в увольнение. А когда всё это закончится и мы победим, я вернусь уже насовсем и замучу тебе голову своими военными байками.

— Если байки и правда окажутся скучными, Герти их тебе отшлифует. Из неё ещё выйдет кое-что.

— Из неё уже вышло. И из тебя тоже.

Проводив взглядом луну, сбросившую с себя облако, я сказала:

— Может, Иззи поедет в тур с концертами для солдат и однажды окажется на какой-нибудь зарубежной базе, где будешь ты.

— Вот это было бы нечто. Но я бы предпочёл, чтобы она продолжала делать здесь то, что делает сейчас. Когда она поёт, она вытаскивает тебя из самого себя, и ты забываешь о том, что тебя гнетёт. Людям здесь, в Штатах, это понадобится ничуть не меньше, чем кому бы то ни было.

Хотя ночь на крыше стояла тихая, выше, в небесах, текли ветра, и луна снова укуталась в облако.

— У каждого есть что-то важное, что он может отдать, — сказала я, — а у меня только и есть, что собирать посылки для солдат.

— Ты уже сделала больше всех, Адди. Может, не для военных нужд, но для всех нас в Брэмли-Холле.

— Очень мило с твоей стороны это говорить, и мне очень сладко это слышать.

Он посмотрел на меня глазами, в которых стояли звёзды.

— Это не просто красивые слова. Это правда. Никто из нас не был бы тем, кто он есть, если бы ты однажды не поднялась к нам на борт.

— На борт. «Брэм» и впрямь чем-то похож на океанский лайнер, правда? Большой прекрасный корабль, на котором каждый день немножко похож на праздник.

— И в 1934 году он однажды чуть не пошёл ко дну — если бы не ты.

Его слова на миг озадачили меня, а потом мне стало не по себе, когда я поняла, о чём он, должно быть, говорит. Прикинувшись непонимающей, чтобы не лгать впрямую, я сказала:

— Ах да. Тот день, когда я съела только свою долю пирожных шефа, а не половину всего, что он напёк.

Он протянул правую руку и взял мою левую.

— Герти и правда нечто, и она станет ещё чем-то куда более замечательным. Потому что ты дала ей этот шанс.

— Откуда ты об этом знаешь? То есть если тут вообще есть о чём знать, а я вовсе не говорю, что есть.

— Я и сам не знал до сентября этого года. Каждый сентябрь у меня есть один день, когда я приношу Линетт цветы из сада, и мы сидим и немного разговариваем.

— В годовщину того дня, когда её дочь умерла от гриппа.

— Об этом я тоже не знал до того дня, когда Симингтоны уехали и Виктория мне не рассказала, — в тот самый день, когда Линетт стала управляющей поместьем. Либби нет уже двадцать три года, но каждый год в этот день Линетт кажется, будто потеря случилась только вчера. Похоже, Герти очень напоминает ей Либби. По какой-то причине в этом году Линетт была более растроганной, чем обычно. Вспоминая Либби, она вдруг начала вспоминать и то, что Герти говорила и делала, — а потом внезапно заговорила о тебе и о том дне в больнице. Я знаю, что она поклялась хранить твою тайну, но я так рад, что она всё же открылась мне. Не вини её, Адди. Она сказала, что ты боялась, что если люди узнают о твоём даре, ты станешь уродцем вдвойне. У меня сердце едва не разорвалось, когда я это услышал. Ты не уродец вдвойне. Ты вообще не уродец. Ты одна из моих трёх сестёр, каждая из вас неповторима, а все трое — самые лучшие. Я обещаю хранить твою тайну, но только потому, что ты моя сестра и ты этого хочешь.

Не знаю, сколько времени я не могла заговорить. Он держал мою руку и ждал. Каким хорошим человеком он уже был в свои двадцать. Каким прекрасным морпехом он станет, посвятившим себя защите других. Наконец я обрела голос.