Из моего опыта с Рафаэлем, когда его отравили, и с Герти, когда она едва не умерла от септического шока, я знала: исцеление требует от меня расплаты. Интуиция подсказывала, что дар пожизненного здоровья, если я и впрямь способна его дать, не только временно истощит меня, но и будет каждый раз стоить мне нескольких лет собственной жизни, когда я стану наделять кого-то долгой силой и крепостью. Это меня не тревожило. В дни, проведённые мной в Музее диковин, я не рассчитывала дожить и до тридцати, и уж никак не могла бы вообразить, что тринадцать из этих лет окажутся радостными, какими они на самом деле были здесь, в «Брэме». Желать большего значило бы, пожалуй, желать слишком многого. Разрывающее сердце горе, которое я испытала после смерти Гарри, со временем, возможно, превратится в менее страшную, но всё же длительную печаль, однако я не смогла бы вынести много таких утрат и по-прежнему считать жизнь путём радости. Если бы я потеряла и других, как потеряла Гарри, будущие годы всё ещё стоили бы того, чтобы жить, но уже никогда не были бы так блаженны, как годы после сентября 1930-го. Моя любовь была велика. Тысячелетия назад было написано: «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих». Иоанн, пятнадцать, тринадцать. Эта мысль не стала бы менее истинной, если бы вместо «мужчина» стояло «женщина», а вместо «его» — «её». Не меняло дела и то, что этой «женщиной» была человеческая диковина. Впрочем, цена дара могла оказаться и не столь высокой, как я опасалась. Но если бы он потребовал от меня всего — что ж, это был бы лишь способ скорбеть и тем самым положить конец скорби.

Когда я спасла Рафаэля от яда и вывела Герти из септического шока, я не слишком себя растратила; то, что я теперь задумала, должно было истощить меня куда глубже. Поскольку я не знала, насколько высока окажется цена, когда дар будет передан, и как быстро она возрастёт до предела, который я уже не смогу оплатить, я чувствовала, что должна заняться Франклином, Лореттой, Герти и Иззи в один и тот же день, с как можно меньшими промежутками между ними. После известия о смерти Гарри Изадора на полгода отменила публичные выступления и на время поселилась в «Брэме». Сейчас она была в Лос-Анджелесе, записывала четыре песни, три из которых написала сама. В последний год две её пластинки, вышедшие с разницей в четыре месяца, много крутились по радио. Первая вошла в первую сороковку Billboard, поднявшись до тридцать седьмого места. Последняя добралась до тридцатого. Я жила в семье выдающихся людей, и это мне нравилось; каждый их успех радовал меня не меньше, чем если бы это был мой собственный. Иззи должна была вернуться домой через два дня, в четверг, 23 марта. В пятницу я была готова, так сказать, наложить своё заклятие.

Наша певчая пташка приехала домой около полуночи и была так измучена, что сразу отправилась спать. Наверное, сон у неё был крепкий. Я же в своей комнате не могла заснуть вовсе. Я была взволнована сильнее, чем когда-либо в жизни. В уме я бродила по огромной библиотеке. Романы способны показать нам выход из затруднений, о которых мы, предоставленные самим себе, никогда бы не подумали. Художественная литература знакомит нас с мыслями, которые сперва кажутся чуждыми, но, стоит их подольше обдумать, оборачиваются очевидной мудростью; некоторые же идеи поначалу могут даже вызывать в нас отвращение, пока мы не поймём, что это лишь предрассудок, от которого нам самим стоило бы избавиться. Из всех романов, которые я читала и мысленно перелистывала в ту ночь, лучшие предлагали темы и наблюдения, укреплявшие решение, к которому я пришла. Кое-какие книги, написанные ожесточёнными циниками и мизантропами, яростно нападали на каждую ценность, которую я принимала сердцем; однако пустота их доводов тоже убеждала меня, что я поступаю правильно, — что, несомненно, привело бы их авторов в ярость.

Хотя я и не сомневалась, что обладаю силой сделать задуманное, полной уверенности в том, как именно передать дар совершенного здоровья, пожизненной силы и крепости, у меня не было. Для исцеления Рафаэля и Герти никаких слов не понадобилось. В случае с собакой у меня даже не было осознанного намерения его спасти. Не нужно было восклицать: Исцелись! И хор в белых одеждах, хлопающий в ладоши и поющий аллилуйя, не увеличил бы моих шансов на успех. Как и во всём, наилучшим путём здесь, казалось, оставалось смирение. Я была диковиной, ветераном дешёвых сценических номеров, существом, пришедшим из ничего и казавшимся явившимся неведомо откуда — не признанным ни отцом, ни матерью, с которыми меня связывала бы кровь. Моя сила была столь же таинственна, как и то, каким образом моё исковерканное тело вообще могло действовать. Если я ничего не стану говорить, а просто положу обе руки на человека с намерением передать ему свой дар, — этого, наверное, будет достаточно.

Когда я вытянула действие яда из Рафаэля, то, по-видимому, передала ему именно то, что теперь хотела передать своей семье. Возможно, то же самое я сделала и с Герти в больнице. С тех пор она не болела даже простудой. Однако рисковать и оставлять её незащищённой я не хотела.