Последние два года он, к удивлению и восторгу Франклина и Лоретты, всерьёз учился киноделу и финансовой подноготной киноиндустрии, вдохновлённый мыслью сделать историю столь же увлекательной для широкой публики, какой она была для него самого. Если нынешний замысел удастся сдвинуть с мёртвой точки, это будет комедия по мотивам одного периода из жизни одного из самых несмешных американских президентов — Эндрю Джексона. В 1791 году, будучи прокурором штата Теннесси, Джексон женился на Рэйчел Робардс, бывшей жене крупного землевладельца Льюиса Робардса. Ах, романтика. А потом выяснилось, что Рэйчел и Льюис, возможно, так никогда и не развелись официально. Скандал! Джексон был горячей головой и за предыдущие годы успел поучаствовать не в одной драке. Пресса враждовала с ним без меры — Джексона ненавидели. Льюис пребывал в полном замешательстве. Рэйчел была застенчива и скромна, но при этом умела ловко манипулировать прессой и элитой Нэшвилла.

— Этот фильм — как английский фарс, — сказал Гарри. — Основные факты верны, но возможностей для уморительных сцен там бессчётно.

Изадора была дома на целый месяц. Она только что завершила шестинедельные гастроли в качестве приглашённой певицы с оркестром Томми Дорси, исполняя сольные номера, а также дуэты с новой молодой сенсацией — Фрэнком Синатрой. После четырёх лет краткосрочных контрактов с разными оркестрами у неё появилось достаточно поклонников в профессиональной среде, и она только что подписала контракт на записи с Brunswick — первоклассным лейблом, который продвигал, помимо прочих, Дюка Эллингтона.

— Это каторга, — сказала она, — больше полугода мотаться в турне то с одним оркестром, то с другим, а всё остальное время прыгать с одной короткой халтуры на другую, — но, Господи, как же это весело. Даже если я выгорю прежде, чем случится что-нибудь по-настоящему, по-настоящему большое, оно всё равно будет того стоить.

— Если рухнешь, как Гинденбург, — сказала Герти, намазывая лимонный мармелад на ломтик тоста, — всегда сможешь устроиться ко мне амануэнсисом.

— То есть ты думаешь, что раз я, видите ли, биг-бэндовый бюльбюль, то и не знаю, что такое амануэнсис? И зачем тебе вообще секретарь?

— Когда я перейду от малой прозы к романам и на меня хлынут письма от поклонников. Ты будешь отвечать на них за меня, затачивать мои карандаши и правильно разбирать моё gribouillage. А бюльбюль — это азиатская певчая птица, соловей, часто упоминаемый в персидской поэзии.

— Хм. — Иззи вскинула брови. — Младшая сестрёнка теперь, наверное, и слово «одиозный» выговорить может. «Gribouillage» — это по-французски. Значит каракули.

Они всё это время улыбались друг другу.

— Кстати, та повесть в Collier’s была просто сногсшибательная.

— У меня была учительница, которая загоняла меня чуть не до смерти, высмеивала за ошибки, а потом называла «дорогушей», будто ей и правда было до меня дело.

— Со мной она проделывала тот же фокус, когда я пыталась сочинять собственные песни и у меня не клеились тексты. Гоняла так, что я в слёзы. Потом вручала мне салфетку Kleenex и говорила: «Прежде чем весь день рыдать, милая, тебе стоило бы посмотреть, сколько стоит коробка этих одноразовых платочков».

— Я вас тоже люблю, мои маленькие дорогие.

— Вот опять она за своё, — сказала Герти. — Кстати, сестрёнка, я слышала тебя по радио в дуэте с этим Синатрой. Ты была великолепна, а у него, пожалуй, тоже есть задатки. Когда ты запишешь свои пластинки для Brunswick и твоё имя будет знать каждый, можешь, так и быть, подать ему руку помощи.

После этого долгого завтрака мы едва успели приступить к украшению ёлок, как шеф Латтуада, пришедший в главный дом из своей квартиры в собственный выходной, в явном смятении заметался из комнаты в комнату, уговаривая нас включить радио. У нас в каждой большой комнате удобно стоял маленький бакелитовый радиоприёмник General Electric, похожий на шкатулку, — мы были семьёй, привыкшей держать ухо востро у эфира. Почти все обычные воскресные утренние религиозные передачи и музыка для благочестивого настроения были сметены новостными выпусками. Японцы совершили внезапное нападение на Перл-Харбор, уничтожив значительную часть боевых кораблей военно-морского флота Соединённых Штатов и убив сотни, если не тысячи, моряков и других людей. Существенные подробности поступали медленно, и вылущить их из урожая дезинформации было нелегко. Потрясение, которое мы испытали, было не только душевным, но и физическим — давлением в груди, скользким переворотом в животе. Сначала душевная травма была сильнее страха перед тем, что должно было последовать за предательством того седьмого декабря, но по мере того как первый шок слабел, страх лишь креп.