Он чувствовал запах крови и слышал шаги приближающегося слуги, слышал, как ткань брюк слуги шуршит так близко, абсолютно бесшумно, что почти, почти не имело значения. Но он мог слышать это, слышать тихий скрип суставов в лодыжках мужчины, слышать плеск жидкости в миске.

Затем это оказалось перед ним - красный круг крови в сверкающем белом круге суповой миски на фоне матовой белизны скатерти. Его столовое серебро так ярко сверкало в оранжевом свете настенных бра и большом огне в камине у него за спиной, и как он не заметил этого раньше, когда здесь воняло дымом, сухими дровами и углем? Его столовое серебро сверкало так ярко, бледно-желтый свет, так близкий к белому, отражался в нем, падая с огромной люстры, теперь замененной электрическими лампочками, как дань современности или, возможно, принятие ее, и все же Хорст осознавал все это, звук ножа Девлина, когда он разрезал свой стейк со злостью, которую, как он думал, скрывал, и звук горла Мизерикорд, когда она проглатывала еду, ее прекрасного белого горла. И разум Хорста лихорадочно кружился в его голове — было слишком много, слишком обширный мир, чтобы справиться с ним здраво, слишком много ощущений и мыслей, его разум терял контроль. Но это было прекрасно. Это было хорошо.

Существовал новый образ мышления, который только и ждал, чтобы его приняли. Все, что ему нужно было сделать, это отпустить это, весь тот мусор, который он носил с собой, эти неэффективные способы мышления, то, что его брат назвал бы мыслительными процессами. Приторный, наполненный гадостью, которая просто причиняла боль, когда он пытался обдумать это, как он, как они, как он вообще мирился с этим мусором, с этой грязью, засоряющей его разум?

Он посмотрел на красный круг, и его голова слегка склонилась к нему. Он вдохнул, и запах смерти заполнил его чувства. Его рука скользнула по скатерти, пока кончики пальцев не коснулись ручки суповой ложки. Какой-то грязный беспорядок в его голове подсказал, что, возможно, он хотел бы гренки с этим? Что это вообще значило? Что это дало, кроме пустой траты времени и сил, которые можно было бы использовать с большей пользой?

Отвлекшись на столкновение мыслей, слова каким-то образом вырвались сами собой.

- Пожалуй, я бы хотела гренки с этим.

Трое мужчин напротив посмотрели на него с выражениями, варьирующимися от изумления до легкого веселья. Леди Мизерикорд, однако, рассмеялась. Тихий смех, правда, и такой, который в такой же степени снимал напряжение после сцены с Девлином, как и все остальное. Однако это все еще был смех — честный, непринужденный смех, и он внезапно напомнил Хорсту, в чем именно смысл говорить такие вещи.

Беспорядок в его голове стал знакомым, а не чуждым, и ясность мысли, которая вызывала такое отвращение, отступила в тень, где она пребывала так долго. Осторожным, мягким толчком, переданным большими и указательными пальцами обеих рук, Хорст отодвинул миску от себя.

- Я не буду так питаться, - сказал он. Он свирепо посмотрел через стол на этих людей, этих богатых, влиятельных людей, которые приложили столько усилий, чтобы привести его сюда, из-за чего-то, чего они желали так сильно, что не могли легко выразить это словами. - Кровь в бокале для вина. Кровь в тарелке для супа. Ты издеваешься надо мной?"

Не дожидаясь ответа, он встал и вышел, внезапность его поступка застала слуг врасплох настолько, что, когда он подошел к двери, никого не было на месте, чтобы открыть ее ему. Он открыл ее сам, и ему понравилось это делать, оставив посетителей пялиться на приоткрытую дверь, поскольку он не мог даже позаботиться о том, чтобы захлопнуть ее за собой.

Глава 3 В КОТОРОЙ ХОРСТ ВСТРЕЧАЕТ ПРИСЛУГУ И ЧУВСТВУЕТСЯ ЛЕГКАЯ ДЕРЗОСТЬ

Хорст нашел свои покои простым способом - нашел проходившего мимо слугу и потребовал, чтобы его провели к ним. Хотя Хорст никогда раньше не видел этого человека, лакей, казалось, прекрасно знал, кто такой Хорст, и проводил его туда с подчеркнутой быстротой и вежливостью. Хорст чувствовал исходящий от этого человека запах страха, и потребовалось сознательное усилие, чтобы не наброситься на него, чтобы компенсировать прерванный ужин. О, да, сказал он себе, потому что кормление прислугой демонстрирует гораздо больше щегольства, чем лакание крови из тарелки с супом. Он не был уверен, была ли это мысль о том, чтобы пить кровь, или как она была взята, или у кого она была взята, но что бы это ни было, это вызвало у него отвращение, и лакею было позволено ретироваться со всеми приличиями, на которые он был способен, в тот момент, когда дверь комнат Хорста открылась.