Мейс нанимает в число своих ученых исключительно спаренных змей именно по этой причине. Остальных этот запах заводит, но их мысли всегда будут возвращаться к их истинным парам или к гнезду. И это единственная причина, по которой я совершаю следующее действие.

А именно — ухожу.

Глава 22

Аурелия

— Заткнись, безмозглая девка. — Голос Ксандера звучит как драконий рокот.

— Когда это так весело? — парирую я.

На самом деле знойные кольца похоти скользят по телу, словно развратные танцоры. У меня было не так много течек, и я все еще привыкаю к этим ощущениям. Та холодная, расчетливая белая акула во мне понимает, что чувства обострены как из-за препаратов, так и из-за того, что я слишком долго была лишена каких-либо стимулов.

Все накатывает одновременно, и единственное, что сдерживает мою собственную суть, — это акула, которая сейчас меня контролирует…

— Холодная, — произносит Соломон, измерив мою температуру в ушном канале портативным прибором. — Она слишком холодная. — Он прикладывает тыльную сторону ладони к моему лбу.

Ксандер отрывает взгляд от телефона. Думаю, он пытается отвлечься от моего запаха.

— Разве змеи не должны быть хладнокровными?

— Это не змеиная магия.

Ксандер пристально смотрит на меня, и я отвечаю ему таким же тяжелым взглядом. Он кажется горячим. Кровь под его кожей пульсирует упоительным жаром. Намеренно я заставляю акулу отступить, позволяя соблазнительному теплу вновь заполнить тело.

Я запрокидываю голову, выгибаю спину и закрываю глаза, чувствуя, как вся мощь желания проносится по конечностям, словно скоростные поезда.

— Если у нее течка сейчас, — говорит Соломон, вытирая пот со лба, — король захочет провести мероприятие в ее следующий цикл, а это через три недели. Не позже, чтобы при первой же попытке у нее была овуляция.

— Ладно, — процеживает Ксандер. Но вместо того чтобы его голос отдалился, как мне казалось, проклятый дракон подходит ближе.

— И ей потребуется усиленная охрана из-за этих избыточных феромонов, — добавляет Соломон. — Было бы разумно снова запереть ее.

Скрипит стул, и весь этот пышущий жаром сгусток крови садится рядом со мной.

— Моя комната — самое надежное место после этих подземелий. В одиночную камеру она не вернется.

Холодная жидкость начинает течь в руку, где они поставили капельницу. Я глубоко дышу, и волна похоти затапливает мысли. Левая рука скользит вниз по животу, к лону, где я могла бы получить хоть какое-то облегчение…

— Никаких глупостей. — Ксандер перехватывает мое запястье и прижимает его к краю койки. Его кожа обжигает. — Тебя манерам не учили?

— Уверена, ты меня научишь, — мурлычу я, все еще не открывая глаз из-за слишком яркого света и впитывая ощущение его кожи на своей.

Та сломанная часть меня истошно воет от агонии. Здесь нет связи, которая должна быть. Здесь нет истинного, который когда-то принадлежал мне. Моя анима кричит, взывая к остальным осколкам нашей души.

Внезапно туман, забивавший разум во время долгой изоляции, рассеивается, словно тучи, пропускающие солнце.

— А ведь ты уже возбуждался из-за меня, — произношу я. — По крайней мере, один раз, о котором я знаю.

Я почувствовала это тогда, когда Дэмиен Агнис запер наш класс в клетке, заполнявшейся водой, и мы просили Ксандера вытащить нас. Я вскрывала замок на обсидиановых кандалах, которые были на Ксандере, но чтобы провернуть это в тесной клетке, мне пришлось сесть к нему на бедро.

Я одновременно любила и ненавидела каждую секунду того момента. Это было нужное мне подтверждение: Ксандер вовсе не считал меня отвратительной. Совсем наоборот.

Во время каждой моей прошлой течки он исчезал, но теперь… у него просто нет выбора, кроме как проживать это вместе со мной.

— Это как-то задевает твою проклятую, почерневшую душу? — тяжело дышу я. В комнате воцаряется тишина. — Или ты уже зашел слишком далеко по дороге в ад?

— Тебе повезло, что я не убил тебя, Змеиное отродье, — раздается глубокий тягучий голос. — Просто повезло, что живой ты принесешь всем больше пользы.

Я ненавижу себя за то, что желаю его даже сейчас. Ненавижу, что от его голоса в животе все замирает, что он заставляет меня хотеть провести пальцами по его обнаженной коже и спуститься еще ниже.

— Тебе бы этого никогда не простили, — шепчу я. — Они бы превратили твою жизнь в кошмар.

— Пускай попробуют, — фыркает он с пылающим высокомерием. — У них ничего не выйдет.

Тогда я смеюсь. Хриплым, надрывным смехом, который вполне можно принять за сексуальный.

— Твоя драконья сила чует, когда лгут другие, но знает ли она, когда ты лжешь самому себе?

— Заклейте ей рот скотчем.

Я распахиваю глаза и тут же об этом жалею. Поморщившись от режущей боли от света, я задыхаюсь:

— Что?

— Сначала нам нужно ее покормить, — осторожно замечает Соломон.