— Мы ищем утешения друг в друге. Я нечасто бываю одна. Большую часть жизни я вообще не была одна. — Хелен посмотрела через моё плечо туда, откуда мы пришли. — А теперь… всё меняется.

— Мне жаль. — Там, где она прижималась ко мне, осталось тёплое пятно. В других обстоятельствах такая близость была бы даже приятной — скажем, будь она моей родственницей. Я хотела поступить правильно, даже если это ощущалось странно. Я потянулась к её руке и ободряюще похлопала. Не знала, как ещё помочь.

Она накрыла мою ладонь своей, потянула вниз и слабо улыбнулась.

— Просто подержи меня за руку, ладно?

С этим я могла справиться.

— Ладно.

***

Мы шли, держась за руки, словно школьницы, в сторону кафетерия. Он был закрыт, но рядом стояли автоматы. Я постояла рядом с Хелен, пока она заказывала кофе, и мы вместе смотрели, как машина наливает напиток.

— Когда ты ребёнок, взрослые рассказывают тебе притчи про луну, — сказала она.

— Какие, например?

— Например, что луна всё видит, всё знает, всё исцеляет. Взрослые говорят то, что им удобно, — произнесла она так, будто сама к ним уже не относилась. — До сегодняшнего вечера я всегда думала, что последнее правда. У меня никогда не было такой раны, которую не могла бы коснуться луна. Но не нужно быть волчицей, чтобы почувствовать запах смерти, который теперь исходит от отца.

Я пока ничего не чувствовала — всё-таки нюх у неё куда острее, чем у меня.

— Мы называем это некрозом.

— Как вообще потом этот запах из носа выветрить?

— В больнице полно неприятных запахов. Привыкаешь, — соврала я.

На деле люди придумывали разные уловки: кто-то мазал изнутри маску зубной пастой, кто-то старался дышать ртом, а не носом. Мы научились мыть ноги бездомным с пеной для бритья, чтобы хоть немного сбить вонь, или расставлять в отдельных палатах баночки с гвоздичным маслом — наверху, где их не найдут пациенты, склонные к алкоголизму, пока не протрезвеют настолько, чтобы сообразить, что это пить нельзя. Но некроз был хуже всего. От него не было спасения, кроме обработки раны или ампутации. Его запах напоминал холодильник, набитый уже начавшим гнить мясом, который несколько дней продержали на солнце в июне. Он въедался в ноздри и не исчезал, даже когда ты уходил. К некрозу не привыкаешь — от него просто стараешься держаться как можно дальше и убираться оттуда как можно быстрее.

Даже страшно было представить, каково ей с её сверхчувствительным обонянием ходить по коридорам больницы: мимо пьяных, пришедших в собственной грязи, мимо посетителей, от которых разит дезодорантом и духами, мимо свежевымытых полов, пахнущих хлоркой…

— Должно быть, тебе ужасно тяжело, — сказала я.

— Да, но доброта помогает. — Хелен глубоко втянула аромат кофе, будто это был чистый кислород, и улыбнулась. — Доброта и другие, более приятные запахи.

Она смотрела на меня сейчас так открыто и доверчиво, что просить у неё помощи казалось просто несправедливым. Она тут была почти такой же пациенткой, как и Уинтер. Может, мне просто положить Гидеона в багажник машины — пусть его вид отпугивает всех остальных нападающих…

Я тряхнула головой и выпалила первый попавшийся вопрос, лишь бы не ляпнуть что-нибудь ещё более глупое:

— Сколько лет Фенрису?

— Младшему двенадцать. Он в пятом классе.

— Он довольно милый… то есть, симпатичный волчонок.

Хелен рассмеялась.

— Спасибо. С ним непросто, но я его очень люблю. Да и все любят. Очень мило со стороны Лукаса приезжать сюда, чтобы приглядывать за ним.

Мы спустились по лестнице возле кафетерия и свернули в сторону вестибюля.

— Он на домашнем обучении?

— Нет. Философия моей стаи требует принудительной интеграции — и строгого контроля в придачу. Стаи, которые замыкаются в себе, теряют экономические возможности для выживания. Мы можем играть в парках в полнолуние, но в обычные дни мы среди людей: работаем, платим налоги, ездим по дорогам общего пользования. — Она говорила так, будто повторяла эту речь уже не в первый раз. Теперь она шла увереннее — то ли разговор придал ей сил, то ли кофе.

Кстати, о дорогах…

— Откуда шёл твой отец в тот день, когда его сбила машина?

Она дошла до нижней ступеньки, повернулась ко мне и пожала плечами.

— Не знаю. Хотела бы знать.

— Мне показалось, он шёл в тот раз из больницы. Мы с Чарльзом как раз проходили мимо того угла по дороге в «Рок Рональдс».

— Правда? — в её голосе прозвучало удивление.

— Ну, вроде того. Хотя там, конечно, ещё куча зданий.

Её плечи опустились, голова склонилась.

— Наверное, теперь мы никогда этого не узнаем, — грустно сказала она.