Но, может, теперь я поняла — потому что каждое движение Ти, каждый его толчок внутрь меня и наружу, ощущалось как удар барабана или биение сердца, резонируя куда дальше, чем следовало: толчок внутрь — мы ещё живём; движение назад — мы скоро умрём… Пока всё не ускорилось, и жизнь со смертью не смешались в трении нашей страсти, и он вскрикнул, резко входя в меня: «жизнь, жизнь, жизнь», и от этого я содрогнуться вокруг него всем телом, втягивая его глубже, дальше, принимая всё, что он мог мне дать. Он лежал на мне, тяжело дыша, а я слегка прикусила его плечо — просто потому, что могла.

Когда он отстранился, я вышла из спальни, включила термостат на максимум и вернулась с дополнительным одеялом, чтобы прижаться к нему.

— Расскажи мне всё.

— Что ты имеешь в виду?

— О себе. Всё-всё.

Он приподнялся на локтях:

— Зачем?

— Потому что… Я не хочу умирать в одиночестве. — Я отстранилась и посмотрела на него. Если моргнуть правильно и быстро, я могла увидеть его рядом — словно мягкую жёлтую дымку. — Всю свою жизнь я не умела общаться. Были я и мой брат, да, но кроме этого? Больше никого. И в большинстве дней он даже не в счёт. На работе у меня всё неплохо, но никто по-настоящему меня не понимает. В школе было одиноко, кроме тех моментов, когда я заботилась о пациентах, потому что они были рады меня видеть, понимаешь? Я либо слишком много говорю, либо рассказываю слишком многое, и это отпугивает людей, и я не знаю, что с этим делать. — Я посмотрела на него и увидела, как его лицо на мгновение помрачнело. — Как сейчас.

Ти кивнул. Я решила выложить всё начистоту:

— И я не хочу умирать в одиночестве. Я хочу умереть с кем-то, кто меня знает, кто знает меня. Я не слишком много прошу? По крайней мере, я надеюсь, что нет.

— Ты не умрёшь, Эди…

Я покачала головой:

— Ответы. Всё. Сейчас.

— Возможно, тебе не понравится то, что ты услышишь. Если я начну говорить, я не стану ничего приукрашивать или врать.

— Я справлюсь.

Одна его бровь приподнялась:

— Для начала, я женат.

Мой желудок сжался, но я сохранила невозмутимость:

— Продолжай.

— Она была идеальной. Абсолютно идеальной. — Он сел, возможно, чтобы не смотреть мне в глаза, и уставился в потолок.

— Была? — спросила я. — Ты не… — я представила, как он восстаёт из могилы, жаждая мозгов своих близких.

— Нет. Она мертва почти двести лет. Как и я. Меня убили после того, что сейчас называют Битвой при Солтвилле, в октябре 1864-го года.

Я прикинула в уме:

— Во время Гражданской войны?

— Кавалерия Союза.

Вот это уже больше похоже на правду. Я положила руку ему на спину и придвинулась ближе:

— Расскажи.

— Я был ранен в бою. Какой-то конфедератский мерзавец зашёл в палатку госпиталя и зарезал нас всех, — его голос звучал отстранённо. Я ждала, не говоря ни слова. — Потом долгое время я ничего не помню. У меня был хозяин. Больше я почти ничего не помню. Я делал то, что мне говорили. — Он пожал плечами. — Примерно в 1950-м я очнулся. Полагаю, мой хозяин действительно умер, и какая-то часть моей души, которую он держал в плену, наконец вернулась ко мне.

— Очнулся… прямо из 1864-го?

Он кивнул:

— Я едва понимал язык. Были штаты, о которых я не слышал. Машины. Самолёты.

Я терпеливо ждала, пока он продолжит:

— Я едва понимал, кто я такой. А когда разобрался, долго работал на кладбищах, копая могилы. Один раз — чтобы положить туда тела, другой — чтобы их вытащить. — Он повернулся через плечо, чтобы посмотреть на меня, когда сказал это, и я заставила себя не вздрогнуть. — В конце концов я стал управляющим похоронного бюро, чтобы никто не задавал вопросов. — Он сел, скрестив ноги, а я переместилась за его спину, обнимая его, прижимаясь грудью с глупым бейджем к его спине. — Тогда не было ничего похожего в Y4. Или, может, было — я не знаю. Вампиры хорошо умели заботиться о себе, но, возможно, зомби в это не входили. Но для меня ничего не было.

— Как ты выжил? — Я имела в виду не повседневное выживание — с этим он явно справлялся. Я имела в виду бесконечность идущего времени, одиночество абсолютного уединения. Как кто-то мог с этим столкнуться и остаться в здравом уме с хотя бы половиной души?

— У меня были жена и сын. Они умерли, пока… пока я был занят другим. Я искал их, как мог. Интернет сейчас упростил это, хотя многие старые записи потеряны. Но я уверен, что они на небесах. И если я сделаю достаточно добра здесь, на земле, я однажды смогу к ним присоединиться. Когда мне удастся окончательно умереть.

Я моргнула:

— Ты веришь в рай? По-настоящему?

— Он существует. Должен существовать. И я туда попаду. — Он положил руку на грудь. — Когда я поступаю правильно, мне иногда кажется, что моя душа начинает расти.

Если бы желания были бы рыбками, мы бы все закинули сети. Старая цитата о желаниях, рыбах и сетях всплыла из моего подсознания. («выдавать желаемое за действительность», самая близкая по смыслу пословица «сколько не говори «халва», во рту слаще не будет») Ти воспринял моё молчание как отрицание, которым оно и было, и снова посмотрел на меня через плечо:

— Твоя собственная душа на кону, а ты не веришь?

Я отстранилась от его спины: