По дороге я пыталась расставить всё по местам. В конце концов, работать в детском отделении интенсивной терапии лучше, чем в отделении общей хирургии с его нытиками после операций на коленях, прикрученных к аппаратам пассивной разработки суставов. К тому же в Y4 меня обучили педиатрии — среди доноров были дети, хотя я еще ни с кем из них не встречалась, — поэтому у меня был сертификат по оказанию первой помощи детям. Это не означало, что мне комфортно работать с детьми — скорее наоборот, — но я решила, что смогу сохранить жизнь двоим из них на одну ночь.

И что самое важное — я очень, очень любила свой обеденный гарнитур. Надеюсь, эта смена того стоила.

* * *

Детское отделение примыкало к больнице округа, словно выставленный средний палец. Оно было новее остальных зданий и выглядело лучше, хотя по сравнению с Y4 любое место с видом на парковку казалось неплохим.

Когда я пришла, свет уже приглушили, из-за чего яркие цвета на стенах потускнели. Улыбающиеся жёлтые солнца над маленькими деревнями, где согнувшиеся фермеры возделывали поля, выглядели угрожающе и серо. На стене перед постом медсестёр красовался плюшевый медведь в человеческий рост. Днём он наверняка казался дружелюбным, но сейчас выглядел так, будто надеялся, что старшая медсестра прячет где-то стейк.

Одним из плюсов работы в Y4 было то, что мы переодевались в зелёные хирургические костюмы из запасов раздевалки — так мне не приходилось носить дурацкие халаты с улыбающимися мультяшными котами. На форме старшей медсестры детского отделения интенсивной терапии были подмигивающие Бетти Буп с огромными бинтами и леденцами. Они выглядели саркастично. Мне это почти нравилось.

— Я ваш подменная медсестра из отдела кадров, — сказала я ей и коротко махнула рукой. Она медленно оглядела меня с ног до головы, и её левая бровь приподнялась. На мне был старый хирургический костюм, привезённый из дома, свежевыстиранный, но не идеально отглаженный, мой хвост на голове оставлял желать лучшего. Я видела, как она прикидывает в уме, стоит ли мне, потенциально неблагодарной выскачке, позволять ухаживать за некоторыми детьми из ее отделения. Если вы думали, что обычные медсестры из реанимации чрезмерно опекают и склонны осуждать — а я часто так думала — вы еще не встречали медсестру из педиатрической реанимации.

Я постаралась произвести впечатление: «сегодня ночью никого не убью, честно», и ждала, пока она примет решение по поводу работы.

— Вы работаете с 6–2 и 6–3. Звоните, если понадобится помощь.

Я ушла с уверенностью, что мне, как медсестре, работающей на подмене, досталось самое лёгкое задание на этаже. Вероятно, мне предстояло работать с двумя детьми со сломанными ногами или с обезвоженным младенцем. Я нашла свою палату в самом конце коридора, рядом с пожарной лестницей.

Шторы были задернуты, и я слышала речь на иностранном языке. Старшая медсестра не упоминала родственников. Хуже всего были родители маленьких пациентов: либо постоянно были рядом, либо проявляли некомпетентную небрежность.

— Это немецкий? — спросила я вслух.

— Ночная смена? — последовал ответ. — Идите, помогите.

Я принюхалась. Задернутые шторы редко были хорошим знаком. Пахло сладко…

— Здравствуйте? — спросила уходящая медсестра.

— Завязываю шнурок, извините! — соврала я и зашла внутрь.

Пациентом был мальчик лет двенадцати с аппаратом ИВЛ, подключённым к трахеостомической трубке в шее. Всё его тело было вялым, голова наклонена набок. Медсестра держала на кровати пластиковую ёмкость с водой и обмывала его. Она протянула мне сухое полотенце:

— Наденьте перчатки.

Я снова принюхалась:

— Клубника?

— «Эншур»10. Он получает 45 мл в час. Но я неправильно подключила его гастростомическую трубку и накрыла одеялом… — сказала она, и я увидела проблему. У этого ребёнка почему-то была трубка из желудка наружу, и она включила насос для кормления, когда трубка была отключена. Вместо того чтобы попасть внутрь, «Эншур» разлился по нему, розовый, как раскрашенные стены над кроватью. Но почему ребёнок ничего не сказал?

— Шон попал в автомобильную аварию четыре года назад. Сейчас у него квадриплегия на уровне С3.

— Ооо… — С3 означало высокий перелом шеи. — А сейчас?

— Восстанавливается после автономной дисрефлексии. Он в безопасности, мы просто наблюдаем за ним каждый день.

Я кивнула, чтобы избежать лишних вопросов. Она закончила отчёт, пока мы заканчивали обтирание. Все мониторы работали, все показатели были в норме. Я записывала данные в нужное время, и она, похоже, была уверена, что передаёт Шона компетентной медсестре — той, которая не убила пациента на последней активной смене.

На полке у окна были запасы продуктов для всей смены: чипсы Doritos, диетическая кола. Немецкий продолжал доноситься из небольшого CD-плеера, установленного с колонками у столика у изголовья кровати. Из-за этого все, что мы делали, звучало гораздо драматичнее, чем было на самом деле, словно я вот-вот собиралась работать медсестрой в космосе или в пещере, кишащей феями.

— А там? — я указала на второго пациента, в кроватке на другой стороне комнаты.

— Синдром Дауна и РСВ.