Желчь поднялась к горлу, горькая и жгучая. Я согнулась пополам. Хотела опереться рукой, чтобы не упасть, но не решилась к ним прикоснуться. Они и так уже достаточно натерпелись.

Несколько раз сглотнула и глубоко вдохнула. Торопливо вытащила конверты из карманов и разорвала их. Никогда в жизни я так не радовалась, что на мне перчатки, — внутри оказались такие же снимки, как на стенах. Я уронила их на пол и в ужасе закрыла лицо руками.

— Мистер Ноябрь… как ты мог?

Единственным безопасным местом для взгляда был пол — пока я не заметила ряды коробок в дальнем конце комнаты. Подошла к ним и увидела, что они подписаны именами в алфавитном порядке: Мэрион, Саша, Вероника.

Собравшись с духом, я открыла крышку одной. Внутри висели аккуратные папки с фотографиями, помеченные, похоже, невероятными датами: «Мелинда, 1976–1981», «Мелинда, 1985–2002». Я проверила первые и последние снимки. Хотя мужчины, женщины и фон менялись, девочка выглядела абсолютно одинаково. Если даты верны, Мелинда не старела двадцать шесть лет.

— О боже, — прошептала я.

В конце папки лежала записка: «Спасена».

Что это значило? Было ли это правдой? Я оглядела комнату. Ужас в глазах девочек теперь казался жалобным. Молящим.

Была ли Анна одной из них? И если да, где она могла быть?

Парамедики нашли мистера Ноября лежащим посреди улицы посреди ночи в ещё одном неблагополучном районе. По их оценкам, он пролежал там около двух часов, прежде чем кто-то из местных догадался позвонить. Они удивились, что у него остались кошелёк и обувь. После того как я была его медсестрой, я не удивилась. Он был бойцом. И в вампирах, даже частичных, было что‑то странное — они словно естественным образом отвлекали от себя человеческое внимание.

Но зачем дневному слуге заботиться о маленьких девочках? Я огляделась по сторонам. Да и зачем мне это нужно? Я всё ещё могла уйти прямо сейчас, сделать вид, что ничего не видела. Но… я не могла себя остановить. Я не знала, что значит «спасена», — но, кажется, догадывалась, зачем он их спасал. Чтобы добраться до неё. До Анны. Только в этот раз у него не получилось.

Из-за меня.

Я опустилась на колени и начала рыться в других коробках — тех, что не были помечены «Спасена», — разбрасывая снимки по полу, пока не нашла её.

Анна. Девочка с его фотографии, та самая, что до сих пор лежала у меня в кармане. Почти столетие снимков: сначала семейные портреты, семья из пяти человек, потом остальные члены семьи исчезали, а фото превращались в порнографические сцены. От сепии — к чёрно-белым открыткам, к цветным полароидам и, наконец, к распечаткам цифровых кадров.

Я не могла представить, насколько ужасно это должно быть — когда единственная память о том, кого ты любил, — это фото, где другие унижают его, — и ты надеешься и молишься, что сможешь сопоставить одеяло с какой-то стеной, стену с местом, место с человеком, пока они наконец не будут свободны.

— Так где же она? — спросила я у комнаты в целом. Мой приход сюда, смерть мистера Ноября — во всём этом должен быть смысл. Мне нужно было в это верить. — Он знал, а ты её видела. Чёрт возьми, ты и есть она. Где она?

Их глаза молча смотрели на меня, обвиняющие, печальные. Это не могло быть концом.

— Чёрт возьми, Эди, — прошептала я, ударив кулаками по ковру. Нервы в левой руке заныли. На глаза навернулись слёзы, и я сморгнула их, снимая перчатку. Синяк давно вышел за очерченный маркером контур, охватив весь большой палец и протянувшись тёмными полосами к ладони.

И тут… за спиной послышалось шуршание, рвущейся и разрываемой бумаги. Я застыла от страха, прижавшись спиной к стене, и уставилась в изношенный ковёр, вцепившись в его тонкий ворс: одна рука — всё темнее от синяка, другая — с побелевшими костяшками. Пока ощущение, что я не одна в комнате, не исчезло.

Филиппинские женщины, с которыми я раньше работала, верили в призраков. После работы в Y4, наверное, мне тоже стоило бы.

Я приподнялась и обернулась. Часть фотографий была сорвана со стен, обнажив плесень под ней, темную и засохшую, словно глубокие корки. На полу валялись обрывки изображений, на которых виднелись кусочки плоти, углы испачканных матрасов и мрачные взгляды, в которых виднелась тьма.

— Мне так жаль, — я начала пятиться из комнаты, не решаясь повернуться спиной к тому, что там было, из страха и стыда. — Мне очень, очень жаль.

Холодный ветер пронёсся по комнате, шевеля снимки, как осенние листья. И когда он промчался сквозь меня и вылетел в дверь позади, обрывки фотографий на полу сложились в очертания номера адреса и имени.

Я вспомнила цитату своей бабушки: от пустых извинений никому не легче. Я отряхнула руки и потянулась за телефоном.

* * *