Непокорная невеста Севера

Глава 27.

Калитка закрылась за нашей спиной почти беззвучно. Стражник даже не взглянул на меня — только коротко кивнул Бьёрну и потянул засов обратно, вкладывая в мощные железные кольца.

Ночью Хедебю был совсем другим. Днём здесь шумели торговцы, гремели молотами кузнецы, носились дети с весёлыми. Сейчас длинная улица лежала тёмной полосой между домами, притихшая, будто задержавшая дыхание. Лишь кое-где в узких окошках теплился огонь.

Факела Бьёрн не зажигал. Шёл уверенно и быстро. Он точно знал дорогу. Я держалась рядом, придерживая плащ, чтобы не цеплялся всягую ерунду, разбросанную по улице.

Из дворов иногда поднимались собаки — тихо ворчали, чуя чужаков. Запахи ночного города смешивались в тяжёлый, плотный воздух: дым и мокрое дерево, рыба и соль, кожа и конский навоз. Привычная смесь, в которой всегда есть что-то живое и что-то гнилое разом. Где-то фыркнула лошадь. Где-то тихо скрипнула дверь — кто-то выглянул и тут же спрятался обратно, углядев странную парочку.

Постепенно дома становились шире, дворы просторнее, заборы выше — здесь жили те, у кого водилось серебро.

Ещё немного — и впереди поднялся небольшой внутренний вал. Это личные угодья конунга. Я сюда не ходила, хотя они и стояли пустыми. Конунг постоянно перемещался с семьёй и свитой между своими поместьями. Говорят, в Хедебю он бывал чаще, чем в других. Это и понятно — портовый город. Нужен присмотр и крепкая рука.

Тёмная земляная насыпь уходила круто вверх, поросшая мхом, намертво вросшая в ночь. На гребне стоял частокол. На небольших вышках — дозорные. Их силуэты были похожи на тёмную материю на фоне звёздного неба. Тени самих себя.

Мы прошли мимо больших ворот и свернули к стене. Там, в густой тени, пряталась узкая калитка. Бьёрн трижды тихо стукнул костяшками — коротко, с паузой, потом ещё раз. Условный знак. За стеной послышались быстрые шаги, потом скрипнул засов, и калитка чуть приоткрылась. Стражник окинул нас взглядом, кивнул и молча посторонился.

Я шагнула следом за Бьёрном и замерла, осматриваясь.

Земля утоптана до твёрдости камня, присыпана песком. По краям двора — длинные дома дружинников. Несколько окон ещё светились тусклым огнём. Где-то тихо переступали и фырками кони в конюшне. У стены поднялась большая собака, долго смотрела на нас, принюхивалась и снова легла, положив тяжёлую голову на лапы.

В центре двора возвышался большой зал. Даже ночью он казался огромным. Длинный, высокий, с крутой крышей, которая будто подпирала тёмное небо. По коньку тянулись резные головы зверей — вытянутые морды, похожие то ли на волков, то ли на змей, оскаленные и молчаливые. На столбах у входа темнела старая резьба: переплетённые тела зверей и птиц, руны. Перед дверями горели два факела, и в их свете резьба оживала, двигалась, дышала.

Но Бьёрн даже не повернул к залу.

Он обогнул его сбоку, и я послушно пошла следом, стараясь ступать тихо. За большим домом двор делался темнее и теснее. Здесь почти не горело огней, и тишина стояла другая — не сонная, а настороженная.

Несколько построек жались к стенам — дом для слуг, кладовая, ещё один длинный дом.

И отдельно, чуть в стороне от всех, — небольшой дом под тяжёлой крышей.

У двери не горел ни один факел. Рядом, у стены, стояли двое стражников. Они молча выпрямились, когда мы подошли.

— Заходи, — тихо сказал Бьёрн.

Я невольно задержала взгляд на доме. Обычные стены из толстых брёвен, низкая дверь, маленькое окно под самой крышей. Ничего особенного. Но будто весь двор старался дышать тише, чтобы не потревожить того, кто лежал внутри.

Бьёрн толкнул дверь.

Тепло ударило в лицо сразу, вместе с запахом. Не дым. Не жир от жирников. Тот самый сладковатый, тёплый, тяжёлый запах больной плоти. Тот, что я узнаю задолго до того, как вижу рану. Он пропитал воздух насквозь, жил в каждой щели, цеплялся за одежду и волосы.

Невольно прикрыв рукой нос и рот, я шагнула внутрь.

Свет шёл не от большого огня — от двух жирников, поставленных на лавку у стены. Пламя в них горело ровно и тихо, почти без колебаний, и длинные тени от балок под потолком лежали неподвижными полосами. В центре тлели угли в очаге — жара хватало, но дышать было тяжело.

У дальней стены стояла широкая лежанка. На ней под шкурами лежал человек.

Конунг Харальд Железная рука…

Даже больной, даже в беспамятстве — он казался огромным. Широкие плечи, тяжёлая грудь, седая борода, раскинувшаяся поверх шкур. Лицо серое от слабости, губы потемнели, сжались в одну линия. Рядом стояла чаша с водой и несколько чистых. Конунга перевязывали не раз и не два — и каждый раз надеялись, и каждый раз зря.

Я остановилась у очага.

— Откинь шкуры — попросила тихо.

Бьёрн осторожно сделал, что просила. Запах сразу стал сильнее — плотным, почти осязаемым.