Бедро конунга опоясывала широкая повязка. Несколько слоёв ткани, потемневших от крови и мазей, пропитанных насквозь. Видно было, что кто-то старался. Старался и не справился.

— Когда перевязывали последний раз?

— Днём, — ответил Бьёрн. — Лекари говорили, рана почти затянулась. А потом снова пошла плохая кровь.

— Дай нож.

Бьёрн без слов протянул мне короткий нож с рукоятью из кости. Я разрезала верхние повязки. Ткань отходила тяжело — кое-где присохла намертво. Конунг глухо застонал, не открывая глаз, и лицо его стало совсем белым.

Когда последний слой отошёл, я замерла.

Клык кабана — хитрая вещь. Он входит снизу вверх, подхватывает плоть, как крючком, и рвёт глубже, чем кажется снаружи. Снаружи рана может выглядеть почти закрытой — а внутри всё уже гниёт вовсю.

Именно это я и видела сейчас.

Края раны подтянулись, начали стягиваться корочкой — а внутри всё было тёмным и мокрым, нехорошего цвета. Живого там почти не осталось. Из глубины сочилась густая кровь пополам с мутной сукровицей.

Я осторожно надавила пальцами рядом с раной. Конунг резко втянул воздух сквозь зубы.

Из раны выступила тёмная жидкость.

Я тихо выругалась. Крепко, по-русски, так что Бьёрн ничего не понял.

— Что? — он сразу вскинул встревоженный взгляд на меня.

— Клык вошёл слишком глубоко. Кабан матёрый был?

Бьёрн кивнул, а я продолжила:

— Снаружи закрылось, а внутри гниёт. Потому конунг и умирает. Грязь уже в крови.

Бьёрн сжал челюсти так, что желваки чётко проступили под кожей.

Я снова осторожно раздвинула края раны.

Конунг застонал громче. Тяжёлые веки поднялись — глаза мутные, почти без мысли. Но посмотрел он прямо на меня. Будто из очень большой глубины вынырнул. Прохрипел тяжело:

— Ты… кто?

— Та, кто поспорит за тебя с самой Хель.

Уголки его губ чуть дрогнули — не то в усмешке, не то в гримасе боли.

— Хорошо сказано… вёльва.

И снова закрыл глаза. Грудь поднялась и опустилась тяжело, медленно.

Я повернулась к Бьёрну.

— Мне нужна горячая вода. Много. Чистые тряпки. И кого-нибудь крепкого — держать конунга.

Он понял сразу. Голос стал тихим:

— Будешь резать?

Я ещё раз посмотрела на рану. На то, как тяжело поднимается и опускается грудь конунга — неровно, с усилием, словно каждый вдох даётся с боем.

— Если этого не сделать — он умрёт. К утру. Самое позднее — к обеду. Для него Валхалла уже открыла свои золотые ворота.

В доме повисла тишина. Тяжёлая, как камень.

Бьёрн коротко и твёрдо кивнул.

— Делай. Держать конунга буду я…

-------

Друзья!

Знакомлю вас с последней историей нашего моба!

Адель Хайд

Жена северного князя

Глава 28.

Бьёрн ушёл за водой. И пока он ходит, я встряхиваю руки и прикладываю ладони к коже вокруг раны.

Магия потекла сразу — много, охотно, будто только и ждала, когда её выпустят. Сегодня она особенно сильная, почти болезненная. Конунг застонал, выгнулся дугой, пальцы скребнули по шкуре. Я не отняла рук. Под бледной кожей побежали зеленоватые потоки — живые, искрящиеся.

Едва успеваю отнять руки, когда дверь снова открывается. Бьёрн подозрительно смотрит на меня.

— Держи, — ставит на лавку рядом большой котелок. Над ним медленно клубится пар.

— Что-то ещё?

— Да, мне нужен мёд.

Бьёрн выглядывает за дверь и что-то тихо говорит стражнику снаружи. Я же беру с полки пузатую глиняную банку.

— Этим лекари рану мазали?

Бьёрн кивает. Открываю глиняную крышку и нюхаю. В нос ударил горьковатый запах. Тысячелистник, ледяная кровница, чабрец и кровавый лист. Неплохо. Но не для этой раны.

— Мне нужна моя мазь. Этой мало. Она не поможет.

— Хорошо. Скажи, как выглядит, тебе принесут.

Усмехаюсь.

— Ты хочешь, чтобы мой волк откусил твоему человеку голову?

Бьёрн усмехается.

— Ладно, потом вместе сходим. Пока мажь то, что есть.

— Как скажешь. Сейчас я буду промывать рану и убирать гниль. Не мешай мне, даже если тебе покажется, что я специально делаю больно. Это не так.

Бьёрн кивает.

Я задираю рукава платья, чтоб не замочить, и тянусь к куску льняной ткани. Бьёрн цепляется взглядом за моё запястье, на котором сверкает гранатом серебряный браслет. Его глаза чуть расширяются и он весь напрягается, будто хищник, учуявший добычу.

— Что? — спрашиваю с вызовом, задирая подбородок.

Бьёрн только медленно мотает головой, будто заворожённый, с трудом отводит взгляд, и кладёт огромные ручищи на плечи конунга, впечатывая его в соломенный матрас.

Я приступаю к грязной и очень неприятной работе. Мне сейчас не до странных взглядов начальника стражи. Я не люблю такую работу и этот противный, мерзкий запах. Он въедается в кожу, волосы, одежду. Это ещё одна причина, почему я предпочитала жить в лесу и торговать мазями, отварами и настоями, не соприкасаясь близко с язвами и ранами…