Искренность в этих теплых глазах заставляет меня хотеть рассказать ей. Сложить все к ее ногам, зная, что она не использует это, чтобы причинить мне боль. Это уверенность, от которой я не могу избавиться. Это неоспоримая правда, и она пугает меня.Никто никогда не имел надо мной такой власти.

Она решительно складывает кухонное полотенце и продолжает:

— Это все, что я хотела сказать. Я поеду на объект после работы. Финн хочет поговорить со мной о чем-то, — она морщится. — Надеюсь, это не очередная задержка.

Прежде чем я успеваю произнести хоть слово, она уходит с мягкой улыбкой и подмигиванием, заставляющим меня усомниться в том, что я знал о себе, когда незнакомый жар заливает мои щеки.



День проходит в тумане тяжелых облаков сомнений и решений, кружащихся в моей голове, пока металлический скрип ее так называемого грузовика не пронзает тишину. Всякая нерешительность исчезает, и я позволяю себе следовать за той невидимой нитью, что ведет меня к Элизе.

Этот более теплый вечер вывел ее на качели, где она листает один из своих журналов о ремонте.

Качели скрипят под моим весом, и Элиза встречает меня с тихим весельем. Я ценю то, что она оставляет мне пространство, чтобы говорить, если я захочу.

Легкое покачивание, шум леса и ее запах снижают мое давление.

— Это был обычный день в офисе, — я смотрю на верхушки деревьев, качающиеся под яркими звездами. — Обычный спор с Джозефом. Я устал, но это было обычным делом – долгие часы работы, — я вдыхаю через нос. — Он донимал меня, что я никогда не беру выходных, и говорил, что я не могу контролировать все аспекты бизнеса, потому что это сведет меня с ума.

Следующая часть – самая трудная. Я говорил об этом только с врачами.

— Сначала я не почувствовал боли, я был так взвинчен, — меня перегревало, но я думал, что это злость на Джозефа.

— Давление становилось все сильнее, пока тяжесть в груди не стала невыносимой. Вот тогда и пришел страх, — я знал, что что-то было очень не так, и я не мог это контролировать. Беспомощность душила меня, когда боль распространилась на руки и сжала челюсть.

Холодная ладонь Элизы ложится на мой кулак. Ее прикосновение ослабляет веревки ужаса, сжимающие меня в смертельной хватке.

— Последнее, что я помню перед тем, как все потемнело – паника от собственной беспомощности. В следующий раз я очнулся в больнице, где узнал, что им пришлось разрезать меня.

Врач сказал мне, что сердечные приступы у молодых людей не такая уж редкость. Рабочая нагрузка, стресс и семейная история были основными факторами. Это убило моего отца, но я никогда не думал, что это может случиться со мной.

Элиза продолжает тереть большим пальцем мои костяшки, но она молчит некоторое время, и у меня нет смелости проверить, смотрит ли она на меня по-другому.

— Как тебе удалось сохранить это в секрете?

— Потому что я полностью доверяю только пяти людям в своей жизни, а моя семья делает щедрые пожертвования больнице, где меня лечили. Остальные подписали соглашение о неразглашении.

Мне трудно принять случившееся, и я ненавижу говорить об этом. Слабость, неотступный страх, что это может повториться. Лекарства от тревоги помогают, но все равно трудно, и это главная причина, по которой я не хочу, чтобы люди знали. Стресс и страх перед новым приступом преследуют меня с тех пор, как я вернулся к жизни. Я не могу бросить мать и сестру. Я должен быть рядом с ними и с семейным делом.

Брови Элизы хмурятся.

— Почему бы не рассказать всем?

— Что говорит сердечный приступ в тридцать два года обо мне? О будущем компании?

— Что ты человек. Разве это так ужасно? — в ее голосе нет осуждения или упрека, но она слишком наивна.

Я могу лишь выдавить грустную улыбку.

— Возможно, если люди начнут думать обо мне хуже. Они могут забрать то, что построила наша семья.

— Я не думаю о тебе хуже. Ты все еще огромный невыносимый высокомерный придурок, — говорит она с усмешкой.

Смех, вырывающийся из меня, разрывает напряжение, и мои легкие наконец-то начинают нормально работать.

— Ой, черт. А я ведь пыталась убить тебя завтраком в первое утро! — она прижимает ладонь к губам, глаза расширяются.

Новый взрыв смеха заставляет ее лицо сморщиться.

— Я зациклилась на том, что считала здоровым. Прости. Так вот почему тебя сослали сюда, — губы Элизы кривятся. — Ты не производишь впечатление человека, который делает то, чего не хочет. Твоей маме и сестре повезло, что ты так сильно их любишь.

— Они сказали, что я должен быть осторожен, — это делало меня параноиком. — Прости, что вел себя, как придурок. Ты была только добра ко мне, а я был неблагодарным болваном.

— Все в порядке.

Мои пальцы переплетаются с ее, и я кладу наши руки себе на грудь.

— Нет. Все далеко не в порядке. Прости, что накричал на тебя. Я… — слова застревают комком в горле. — Мне стыдно за это. За шрам.

— Поэтому ты… — она колеблется, робея. — Не дал мне прикоснуться к тебе? — тихо говорит она.