Он заметил, что я пропускаю приемы пищи. Я вижу это в его глазах. Вызов придумать еще отговорки и отказаться есть с ним. Должно быть, он ожидает, что я буду благодарна, потому что я благотворительный случай.

— Выглядит и пахнет восхитительно.

— Как и твоя готовка. Почему ты ее не ешь?

Поворот в разговоре заставляет меня чувствовать себя неловко, и я нервно тереблю руки.

— Ты меня по чуть-чуть отравляешь? — спрашивает он с ноткой веселья, которая ничуть не успокаивает мою тревогу.

— Что? Нет. Нет! — мои щеки, должно быть, уже раскалены докрасна. Проклятие рыжих. — Это… я… — как мне сказать ему, что это проверенный временем механизм выживания? Что если я не экономлю еду, я чувствую потерю контроля. Что я заболела, потому что мой аварийный запас консервированной фасоли испортился. Что его попытки помочь заставляют меня нервничать.

— Это финансовый вопрос? — вопрос прямой, без осуждения.

— Мне неудобно объяснять это тебе, — все, что я могу сказать.

— Скажи мне, если я недостаточно плачу за хижину.

— Нет, этого более чем достаточно, — я сосредотачиваюсь на царапине на дереве. Сэм сказал бы, что это нелепо, я больше не ребенок, во власти приемных родителей, которые выбрасывали вполне хорошую еду или отдавали ее свиньям, чтобы проучить меня. Но я не могла спать по ночам, если не защищала себя так, как умела. Восемь лет «стабильной» жизни с Джаредом не помогли залечить эту рану. Интересно, закроется ли она когда-нибудь.

Стул скрипит под весом Картера, и его длинные пальцы берут вилку. Я чувствую, как он смотрит на меня, и я начинаю есть, чтобы занять руки. Это неприлично вкусно, и я не могу сдержать довольный стон, когда вкусы кружатся на языке.

Наконец он тоже делает глоток.

— У тебя есть аллергия на что-нибудь?

— Нет, а что?

— Я… — он делает паузу, подбирая слова. — Я никогда не делился едой, которую приготовил, ни с кем, кроме своей сестры, — он пренебрежительно пожимает плечами, пока я внутренне таю в лужицу, осознавая, что я второй человек в мире, с которым он решил поделиться своей едой.

Картер смотрит мне прямо в глаза и на мгновение задумывается.

— Это приятно.

Для меня домашняя еда – знак заботы. Такой, без задних мыслей. Мне и так было трудно принять, что меня выхаживали. В первый день, не совсем в сознании, я не знала, как к этому относиться. Тем более что Картер не из тех, кто похож на Флоренс Найтингейл.

Но это. Я ненавидела быть еще более обязанной ему. Я сбита с толку и мне слишком тепло для комфорта.

— А как же твои девушки?

Картер замирает.

— Нет необходимости готовить для них дома.

— Почему? Ты явно умеешь это делать, — я настаиваю, потому что любопытство и подозрение в равной мере не дают мне оставить эту тему.

Самодовольная улыбка озаряет его лицо.

— Не те девушки, — он постукивает по стакану с водой и говорит: — И я не тот парень.

То, как его глаза впиваются в мои, призвано донести мысль, и тема закрыта. Как хочешь. Его личная жизнь не мое дело. Мне все равно, что он делает с теми шикарными женщинами, которых я видела в статьях.

— Я все еще сбит с толку из-за тех женщин, что заходили.

Резкая смена темы заставляет меня потерять нить разговора.

Его попытка завязать разговор больше напоминает ежегодную оценку работы, но я подыгрываю, чтобы он продолжал говорить.

— Они показались мне сплетницами, — продолжает Картер.

Запах добирается до меня, и я делаю еще один восхитительный кусочек.

— Я была рада, что меня включали в список друзей. Я слушала их бесконечные драмы, пекла сложные торты на их дни рождения, готовила блюда на вечеринки, когда меня приглашали.

— Они тебя использовали.

— Наверное, поэтому они держали меня рядом, — меня прорывает приступ злого смеха. — Я пекла свой собственный торт на день рождения последние восемь лет.

— И ты продолжала быть рядом с ними? — спрашивает он недоверчиво.

— Я знаю, почему я так делала. Мне не нужен психолог, чтобы сложить два и два. Полагаю, каждый, кто знает мою историю, хотя бы подозревает об этом.

Морковка, которую я гоняю по тарелке, пронзается с излишней силой и чуть не скатывается на стол.

— Я не сказочная принцесса с золотым сердцем. Я просто боюсь, — что я недостаточно хороша. Меня не существует для моей матери. Она научила меня, что близкие люди уйдут, если я не буду выворачиваться наизнанку, пытаясь стать тем, кем они хотят меня видеть.

Он смотрит на меня, как на свое утреннее судоку.

— Ты, возможно, недооцениваешь себя, — наконец говорит он, и это простое заявление взрывает предохранитель в моей ментальной цепи.