Как теперь выяснялось, за историей Призрака у Леру стояли вполне реальные события: и таинственные звуки из-под земли во время первых представлений, и так и не раскрытый до конца смертельный случай. Двадцатого мая 1896 года рухнула многотонная люстра и насмерть придавила пятидесятишестилетнюю женщину.

С тех пор и поселился страх перед жутким подвалом — с лабиринтом ходов и резервуаром грунтовых вод. Будто бы Гастон Леру в 1907 году и впрямь видел оперного призрака собственными глазами.

На размытом сером снимке темнела тень. При богатом воображении в ней можно было различить человека, что плыл стоя на лодке по подземному водоёму. Снимок сделал сам Леру, как-то ночью собиравший с одним из служащих Оперы материал для книги.

Американский актёр Лон Чейни в 1925 году сыграл Призрака Оперы в одноимённом немом фильме и для роли хотел узнать об этом персонаже всё. По-видимому, это было первое в истории кино погружение в роль по «методу Станиславского». Вот Чейни и связался с Леру. Тот умер два года спустя, весной 1927-го, на Лазурном Берегу, в Ницце.

Ницца.

Хогарт невольно вспомнил о банковском счёте в Ницце, на который перевели возвращённый аванс за иглу. Какое совпадение.

Зачарованный, он читал дальше — теперь английские письма Чейни в оригинале и немецкие переводы ответов Леру.

Богом клянусь, во время своих ночных изысканий я видел Призрака собственными глазами. От одного воспоминания меня и сегодня пробирает дрожь. Намертво врезались в память эти тёмно обведённые, раскосые глаза. Тёмные губы, криво перекошенный рот, высокий лоб, длинные руки. Просто ужас.

Ниже — набросок Леру тушью, чертовски похожий на то, как Лон Чейни сыграл Призрака.

Благодарю Вас от всего сердца. Вы меня вдохновили. С искренней преданностью — Лон Чейни.

Хогарта заворожил этот документ эпохи. Тем более что фильм у него имелся на старой видеокассете — он пересматривал его наверняка уже с десяток раз.

Письмо Чейни прекрасно смотрелось бы на стене его гостиной — рядом с обрамлённым письмом Густава Майринка, найденным три года назад в Праге, и письмом Тода Браунинга, на которое он наткнулся два года назад в Вене.

— Excusez-moi!

Голос вырвал его из раздумий. Краем глаза он заметил швейцара в форме, со связкой ключей в руке: тот, похоже, собирался запирать крыло.Ну, началось!

— Bien sûr. — Хогарт оторвался от витрины и поднялся по лестнице. Последние посетители стекались к выходу. Хогарт пристроился к ним, но за колонной свернул в коридор, что вёл к туалетам. Рядом с дамской уборной располагалась кабинка с автоматической раздвижной дверью — для колясочников. Под кнопкой висела табличка:Hors-service — en panne , что, по всей видимости, означало «Не работает — неисправно».

Хогарт снял табличку, сунул под мышку и вошёл в соседний мужской туалет. От датчика движения под потолком зажёгся свет. К счастью, в умывальной уже никого не было, как и у писсуара. Зелёные метки на дверных задвижках говорили о том, что и в кабинках пусто.

Хогарт выбрал последнюю. Повесил табличку снаружи на ручку, заперся изнутри.

В стакане, куда был воткнут ёршик, плескалось воды на палец. Этого хватило. Он выплеснул воду на плитку.

Опустил крышку унитаза, уселся на неё по-турецки, поёрзал. В заднем кармане джинсов всё ещё лежали наручники — те самые, что Сабатье собиралась надеть на него в доме мадам Требич. Он немного вытянул их, чтобы не давили, и устроился поудобнее.

На всякий случай переключил телефон на виброрежим и набрал эсэмэску Хлое. Связь была паршивая, на дисплее дрожала одна-единственная палочка.

Всё получилось. Я в Опере.

Он подождал. Через минуту сообщение наконец ушло. Он сидел неподвижно на крышке и пялился на мокрые швы между плитками. В какой-то момент свет погас.

Только не шевелиться!

Минут через десять дверь мужского туалета отворилась. Свет включился сам собой. Кто-то быстрым шагом прошёл через умывальную, мимо писсуара, к кабинкам. У последней двери шаги замерли.

Хогарт затаил дыхание. Кто бы там ни стоял, он нажал на ручку и подёргал дверь. Потом раздался вздох — судя по всему, женщина опустилась на колени. В щели под дверью мелькнула тень, на плитки упали длинные волосы. И ещё — сладковатый запах женских духов. Похоже, прижавшись щекой к полу, она заглядывала в кабинку, где не было ничего, кроме плитки да зловонной грязной лужи. Кряхтя, женщина поднялась и вышла.

Хогарт шумно выдохнул, перевёл дух. Ноги затекли, ягодицу покалывало. С трудом выпутавшись из «турецкой» позы, он встал и потряс ногами, разгоняя кровь.

Теперь дождаться, пока уборщики закончат, а последние служащие разойдутся.