Часть наличного капитала Давид вложил в акции и пока что всё шло удачно. На деньги фонда, которым они теперь распоряжались как члены попечительского совета, докупили земель, граничивших с участком, и так расширили поместье. К этому времени им принадлежало больше семи гектаров.

Жером, как раз принявшийся подстригать живую изгородь за домом, по-прежнему занимался домом и садом, только теперь ему помогали двое работников из Сенегала, а ещё наняли уборщицу из Бретани и повара из Марокко. Эти двое целыми днями грызлись как кошка с собакой, но женщина была воистину преданная душа, а марокканец творил на столе невероятные блюда. Так что на их дурацкие выходки Эме попросту не обращала внимания.

Она затянулась сигаретой и потянулась на солнце. Если когда-нибудь и было верно присловье «жить как у Христа за пазухой», то именно здесь, на этом клочке земли.

С балкона она видела, как четверть часа назад Давид вернулся с пробежки у моря. Сама она по-прежнему жила в главном корпусе виллы, а брат перебрался в недавно отстроенное восточное крыло.

Давиду уже сравнялось двадцать; интернат он окончил с грехом пополам, а после пошёл добровольцем на военную службу. Подписал двухлетний контракт санитаром и попутно учился на медика, чтобы потом стать военным врачом. Не ради спасения человеческих жизней, как он однажды признался Эме, а потому, что с самого детства его завораживали самые разные причины боли.

Каковы бы ни были его побуждения — армия шла ему на пользу: с подтянутой фигурой и коротко остриженными светлыми волосами он стал настоящим сердцеедом. И подружка у него имелась — имя её Эме забыла, — бойкая на язык, острая на слово очкастая особа с длинными светлыми волосами; она работала в охранной фирме и была чуть постарше его, что Эме ничуть не удивляло. По собственному опыту она знала: брата всегда тянуло к женщинам постарше. Сейчас, правда, подружка в гости не приехала — подходящий момент, чтобы с ним поговорить.

Эме затушила сигарету в пепельнице, захлопнула каталог и подхватила почти прозрачный шёлковый парео, который завязала узлом на груди. Покинула балкон, прошла через комнату, спустилась по лестнице и вышла наружу. Было начало одиннадцатого утра. Давид после пробежки наверняка уже принял душ и теперь, скорее всего, корпел над каким-нибудь анатомическим атласом.

Когда она проходила мимо домика у бассейна, оттуда как раз вышел марокканец-повар с подносом. Ветер вскинул шёлковый платок Эме, и Сону украдкой скользнул взглядом снизу вверх — от туфель на высоком каблуке по длинным загорелым ногам до узких трусиков бикини и плоского живота.

— Насмотрелся, Сону? — спросила она.

— Простите, мадам. — Он торопливо опустил глаза.

Захоти она — Сону был бы её. В любую минуту. Ещё в юности мадам Воклен, преподавательница физкультуры в «Элит Мондэн», открыла ей, на что мужчины обращают внимание. Ученицей Эме оказалась прилежной, скоро превзошла наставницу и теперь и впрямь могла заполучить кого угодно. Кого угодно! Только вот желания не было. Ни к Сону, хорош он собой или нет, ни к кому другому. Она даже не была уверена, не заводит ли её сильнее красивое женское тело.

Она кивнула на поднос:

— Это Давиду?

— Да, мадам. Смузи: апельсин, нектарин, киви.

— Дай сюда, Сону, я сама отнесу. — Она забрала поднос и зашагала мимо домика к восточному крылу.

Дверь в покои Давида была открыта. У входа стоял прислонённый горный велосипед, под скамьёй валялись беговые кроссовки и теннисные ракетки.

— Есть кто дома? — крикнула она, перекрывая жёсткий рок, что гремел из дома.

— Я в гостиной!

Она вошла и поставила поднос на комод. Волосы у Давида были ещё мокрые, от него пахло лосьоном после бритья. В одном лишь полотенце он стоял у стереосистемы и растягивал икры. Колонки подрагивали; Давид убавил громкость. На вертушке крутилась пластинка, рядом лежал конверт от альбома Whitesnake.

Английский рок. Как всегда!

— Есть минутка? — спросила она.

— Долго или быстро?

— Долго…

Он улыбнулся:

— Для тебя — всегда. — На внутренней стороне левого предплечья красовалась татуировка с логотипом Whitesnake, на правом — эмблема американской регбийной команды, а на широкой шее — знак Harley-Davidson с распахнутыми орлиными крыльями.

Давид бредил всем англо-американским и, в отличие от неё, к французской культуре оставался почти равнодушен. Зато Лазурный Берег он любил не меньше сестры, и Эме знала: отсюда он не уедет никогда.

— О чём поговорить-то? — Он схватил стакан и сделал большой глоток смузи.

— О наших родителях.

Солнечная улыбка тут же сошла с его лица.

— Точнее, о смерти наших родителей, — уточнила она. Четырнадцать лет эта тема была под запретом. Они ни разу её не касались — но теперь время пришло. — Мне нужно с тобой кое-что обсудить.

— Ладно, как скажешь. — Он отставил стакан и вытер губы.

Она беззастенчиво оглядела его икры, тугие бёдра, пресс, грудь, широкие плечи.