Однако Имир, похоже, оказался унылым пыльным комом. Полюса — ледяные. Экватор — пустыня. Были моря, и моря были из воды. В умеренных поясах, где климат не был негостеприимно жарким или холодным, лежали камень и зернистая подложка, которая не была почвой, потому что содержала слишком мало органики.

— И всё же — что там, внизу, живое? — спросил Холт и на миг ужаснулся ответу. Ничего.

И всё же кое-что было. Древние терраформеры дошли лишь до определённой черты — и не дальше. В морях водилось нечто вроде фитопланктона, а на камнях лишайник затягивал породу неровными пятнами. С четвёртой попытки Халене удалось спустить туда дистанционный аппарат так, чтобы его не разорвало на части при входе в атмосферу, и это дало им чуть больше данных. Эси сказала, что это спроектированные организмы. Даже не экосистема, а явные отпечатки процесса, который привёл бы к ней, продвинься он через череду прочих стадий. Но поскольку работавшие здесь организмы были искусственными и спроектированными ответственно, они так и не развились дальше заданного состояния. За все прошедшие тысячелетия эти микроскопические труженики так и не сбросили своих оков.

— Что у нас там, внизу? — спросил Холт, потому что именно так это и делается. Это было Командование. Ты не оплакиваешь. Ты идёшь вперёд.

— Пригодная для дыхания атмосфера, — сказала ему Халена. — От семнадцати до девятнадцати процентов кислорода — по замерам на сегодня. И это всё. Там, внизу, нет ничего съедобного. Всё, что нам понадобится, придётся делать самим.

1.2

Стоя в Командном отсеке наверху, на «Энкиду», и вглядываясь в первые данные съёмки планеты Имир внизу, капитан Хеорест Холт поставил экипажу задачу найти решение. Устроить мозговой штурм. Никакая идея сейчас не бывает слишком безумной. Орбита «Энкиду» по крайней мере была безупречной, и, несмотря на повреждения корабля и продолжающийся ремонт, у них осталась работоспособная производственная мощность. Во всяком случае, для проектов малого и среднего размера. Потеря главных заводских цехов означала, что новый челнок или что-либо подобного масштаба никто уже не построит. Пока Инженерная служба латала пробоины, Научная пыталась выстроить будущее из осколков, оставленных им судьбой. Затем Научная докладывала Безопасности, та высказывалась о том, как люди могли бы в этом будущем жить или, наоборот, не выжить, — и все возвращались к чертёжной доске на полпути. Хеорест Холт был вынужден признать, что там, на Земле, никто толком всё не продумал, потому что это и невозможно было продумать, не по-настоящему. Не будучи столь же невежественными, какими были они, о том, что поджидает их среди звёзд. А ведь множество людей отчаянно поверило в идею заранее подготовленных Эдемов — потому что чем ещё убедить кого-то взойти на корабль, отправляющийся в многотысячелетний перелёт в небытие?

Он надеялся, что другие ковчеги нашли что-нибудь получше, но это всё, что он мог уделить размышлениям об остальном человечестве.

Дистанционные аппараты, спущенные на поверхность, доставляли образцы искусственных терраформирующих организмов, и они и вправду были именно таковы. Гембел, заикаясь, разражался восторженными тирадами о том, как элегантно всё это спроектировано, но та же изощрённость означала, что за организмами не было ничего, кроме их предназначения. Планктон, микробы и лишайник, обложенные жёсткими генетическими ограничениями, которые за всё это время так и не удалось прорвать. По крайней мере, угрозы человеческой жизни никакой. Ничего, что отравит их или заразит. По сути, крохотные машинки, у которых даже численность популяций была задана конструкцией, так что они не могли выйти из-под контроля и затянуть мир гниющей микробной коркой. А в остальном это был мир мертвее даже той умирающей Земли, которую они покинули. Моря без рыбы, суша без травы, небеса без птиц. Даже не та скудость видов, что осталась Земле, — приспособленцы и падальщики, — когда человечество наконец махнуло рукой на свою старую родину.