В конце концов они снова легли в анабиоз. Олф насильно протрезвил себя и прогнал все положенные проверки — итоговый отчёт Инженерного отрезвил и всех прочих. Корабль был в красном почти по каждому показателю. Мы едва не погибли — вот что они говорили друг другу. Но теперь они были так близко. Всего один короткий шаг через ледяную бездну — и новый дом. Может, у него было имя, у этого невидимого мира, — и жители, знающие, как он называется, и его долгую, богатую событиями историю. Возможно, самым тяжёлым испытанием для беженцев с Земли, явившихся с протянутой рукой, станет дипломатия — переговоры о местах посадки и жизненном пространстве. Но на этот счёт Холт был спокоен. Это ляжет на его плечи, и он знал, что справится, каких бы уступок это ни потребовало. В конце концов, на кону — судьба всего человечества. Он найдёт способ.

А может, на этой планете и не было людей, чтобы дать ему имя и создать дипломатические препоны. Может, это был рай, как обещали классицисты. Никакого древнего и высокоразвитого общества Древних; никаких новоявленных дикарей в первобытном состоянии, варварских племён или мистических владык со странными ментальными силами; никаких говорящих зверей, будто из детской сказки. В этом случае слава достанется им — Ключевому экипажу «Энкиду», последним отпрыскам Старой Земли. Они гоняли по кругу за столом: имена исторические и имена весомые, имена, налитые смыслом, имена, что певуче скатываются с языка. В конце концов всё свелось к капитану Хеоресту Холту, главе командной группы. Он с огромной нежностью оглядел каждого — свой экипаж, свой народ, своих друзей. Эси, душа компании; маленький, надёжный Олф; желчный Мазарин с юным Гембелом, подливающим старику в кружку; даже суровая Халена, которую наконец уговорили присоединиться. Они готовились вместе — все, кроме Гембела, которому и слова вставить не давали, чтобы он мог показать себя. В отличие от многих других экипажей кораблей-ковчегов, им дали время перекроить себя под товарищей, пока они не подошли друг другу, как кусочки пазла. Они были командой. И они это сделали. Они провели эту солянку из отказывающих систем через самые настоящие световые годы, опираясь лишь на хрупкие карты, добытые с мёртвых уже тысячелетия орбитальных станций. И звезда была на месте; и планета была на месте; и надежда была на месте.

— Имир, — сказал он всем, поднимая бокал. Честно говоря, к тому моменту застолья он и сам не смог бы сказать, почему именно. Он просто оглядел их сверху вниз, вдоль своего длинного носа, и заявил, что имя это глубокое, важное и полное смысла, смутно помня, что оно из какой-то старой истории, прочитанной однажды в детстве. Истории с говорящими птицами и раздором, с новой жизнью, что строится на руинах чего-то огромного и ужасного. И Имир пришёлся по душе всем, даже Мазарину Току, так что за него выпили. А потом настало время снова протрезветь и вернуться на ложа в камере анабиоза. Захоти он сидеть и дожидаться прибытия — правнуки детей, которых у него никогда не будет, успели бы состариться и умереть ещё до высадки.

И вот он здесь. Мгновения спустя. Столетия спустя. Посреди пробуждения — исполненного изящества и самообладания, готовый навести порядок в новом мире, — но что-то взорвалось. Внезапно весь воздух в камере анабиоза страстно возжелал оказаться за её пределами, и его, Холта, — привставшего, зевающего, — вырвало из капсулы и швырнуло на пол. Он почувствовал, как из его тела выдёргивают десяток шлангов и трубок разной степени интимности, и понял, что сейчас умрёт. Но он не умер. Воздух с воем проносился мимо в никуда, а потом перестал — как раз когда он уверился, что воздуха уже не осталось совсем. Палуба под ним содрогнулась от громового захлопывания переборок.

Свет погас. Всё, что ему оставалось, — лежать, собираясь с силами, цепляясь за последние обрывки того изящества и самообладания, которыми он был так полон мгновение назад. А ведь он был Командованием. Ему полагалось вскочить и действовать, раздавать всем указания. Вот только он не знал, что делать, — он вообще ничего не знал.

Был огонёк. Всего один, маленький, красный. Он попытался до него добраться, кое-как поднялся на ноги, а потом жёстко встретил стену, напомнившую размеры камеры анабиоза. Под дрожащей рукой обнаружился ряд переключателей. Пальцы помнили, как открыть канал связи, — и слава богу, потому что остальное его тело ничего полезного предложить не могло.

— Это Холт, — произнёс он в шипящую помехами пустоту. — Это Командование. Что происходит?

После слишком долгой паузы прорвался рваный, дробящийся голос Олфа — Инженерная служба, тот самый отдел, от которого Холт очень, очень хотел услышать хоть что-то.

— Капитан, — это Олф. — Хеорест. Стабильно. Мы стабильны. Кажется, мы стабильны.