— Я просматривал реестр груза, — сказал он им. Именно так его учили на Земле называть всех этих беспомощных замороженных людей, которых они притащили в такую даль. — Я составил список тех, кого нужно разморозить и подготовить. Люди с нужными навыками. Первая волна колонистов. Ограниченная. Нам придётся кормить их минимум год тем, что способен дать «Энкиду». Это ограничивает численность колонии. А после, если Гембел сделает своё дело, у нас, возможно, будет урожай. — Непривычное слово, экзотическое на языке. — Но нам понадобится каждая пара рук, работающая на полную мощность, и не больше ртов, чем это позволяет прокормить. Допуски очень строгие. — Краткая выжимка из всех дней и ночей, что он провёл — коротких дней, коротких ночей, но они всё равно складывались в срок, — составляя этот список личного состава, который дал бы новой колонии абсолютно наилучший шанс на выживание. Который дал бы наилучший шанс человечеству. От Ключевого экипажа к их командам, а от их команд — к более широкому набору счастливчиков из груза, которым позволят проснуться и жить, работать и умереть.

Остальные будут спать дальше — пока Холт со своими избранными не выцарапают это будущее из негостеприимной поверхности Имира, достаточно, чтобы можно было пробудить их и дать им сойти на планету, пригодную для более широкой человеческой жизни.

— Я очень горжусь, — сказал он им, Ключевому экипажу с их помощниками и своим собственным подчинённым в Командном отсеке. — Мы прошли весь этот путь. И все вы так упорно трудились, чтобы это вообще стало возможным. Теперь начинается настоящая работа. Начинайте их будить. Начинайте загружать тяжёлый транспортник. — «Уршанаби», единственный тяжёлый транспортник, который Олфу удалось залатать после бойни, учинённой над их маленьким флотом посадочных модулей в одном лишь процессе прибытия сюда.

— Ты выбрал место? — спросила Халена, потому что Холт кое-что от них утаивал. Он не хотел неизбежного бунта, который вызовет его решение. И он знал, что такой бунт был бы совершенно правильным — после чего ему пришлось бы пойти на попятную и сделать что-нибудь более разумное. И обречь своих детей и всех их детей на будущее беспросветного тягла без надежды на облегчение. Даже без призрачного шанса на волшебство, когда всякая лампа и всякая бутыль пусты и ни единого джинна не сыскать.

И потому он им показал. Спускаться им предстояло прямо возле источника сигналов, вплотную к предгорьям. Хорошая открытая земля, где Гембел мог бы прижить свои отобранные вручную растения. Достаточно близко к реке, чтобы попытаться засеять кое-какую водную жизнь, но не настолько, чтобы частые приливные валы начисто смывали её с земли. Идеально — если только Штука (если Штука вообще существовала, если она вообще имела значение) не окажется проблемой.

Он смотрел на них, они смотрели на него, и он видел: все они лелеяли одну и ту же дурную идею. Планета под ними была на 99,9 процента в периоде беспросветным тяжким трудом без всякого реального шанса на что-то лучшее — лишь крохотная доля процентной точки надежды. Все они хотели рискнуть ради этого обрывка возможности, но, зная, что идея дурная, промолчали. А теперь он даровал им эту надежду.

Эси даже сказала по его личному каналу:

— Надо было назвать это место Пандорой, — а позже, когда они были вдвоём, он попросил её объяснить отсылку. Какая-то история Древних, которой он никогда не слышал. Ничего это не меняло, да и всё равно те старые истории были не более чем историями.

ЧАСТЬ 2 К ТЬМЕ И КО МНЕ

Имир

Ныне

2.1 Лифф

Однажды ночью на самом исходе Послегрозья, когда холмы ещё отзывались сухими раскатами грома, но дожди почти прекратились, Лифф выглядывает из окна своей мансарды и видит деда.

Старого Хеореста Холта, старого морехода, в его пальто, крашенном той медно-синей краской, какой уже никто не пользуется. Ночь сделала пальто чёрным, но она помнит цвет. Он стоит там, у кромки леса, обращённый к холмам и к раскатам грома. Луна полна и заливает пейзаж серебром. Она видит его совершенно ясно, а любые подробности, что скрадывает расстояние, дорисовывает в уме. Длинное лицо, острый нос; седая, коротко подстриженная борода, какой уже никто не носит. Человек не из своего времени, он стоит там перед деревьями, что нависают на холмах, точно тёмный прилив, вечно готовый ринуться вниз и стереть Приземление с лица земли.

Она могла бы окликнуть его, но это разбудило бы весь дом, а ей полагается спать. Полагалось спать ещё целую вечность назад — вот только у неё это никак не получается, во всяком случае легко. Двадцать шесть лет — то есть как раз на пороге отрочества [ прим. переводчика: на Имире короткий год (~300 коротких суток по 15–16 ч), поэтому 26 имирских лет ≈ 13 земных ], — и почти каждую ночь она лежит без сна во власти безымянных тревог, которые словно бы заплутали, оторвавшись от людей куда более старых, кому они дались бы несравнимо легче. Тревоги, о которых она не может рассказать ни родителям, ни кому-либо ещё, потому что не этого они хотят от неё слышать. А вот деду, может, и могла бы рассказать. Он бы выслушал.

Она распахивает ставни настежь, не обращая внимания на просачивающийся внутрь сырой холод. Он оглядывается на дом — вылитый человек, готовый совершить нечто непоправимое. Его лицо поворачивается, мертвенно-белое в лунном свете; она чувствует толчок соприкосновения.

Она машет. Высокая, худая фигура на краю тьмы поднимает серебристо-бледную руку и держит её высоко. Приветствие; прощание.