— Нет, — сказал ей Холт, и она уставилась на него с обидой, с покрасневшими, но сухими глазами — анабиоз обезвоживал. — Спасаем то, что у нас есть. — И он бойко прошёлся по поправкам Халены с бесстрастной деловитостью командира. Да, да, нет, да. Он санкционировал трату ресурсов — а ресурсы были величиной конечной и составляли весь их мир. Держаться. И он держался, а это, в свою очередь, значило, что они удержат корабль. Лишь потом он позволит себе развалиться на части — когда единственным, чему грозит распад, будет он сам.

На финальном торможении и подходе они потеряли ещё тысячу семьсот единиц груза — отдельные капсулы и обломки отслаивались, как чешуйки с крыла мотылька. Ещё они потеряли три четверти флотилии, которую подняла Халена, — жертвенные подношения ради корабля, что их выпустил. Они теряли, теряли и теряли, а Холт со своим Ключевым экипажем бодрствовали и тридцать семь часов сражались с математикой и вселенной. Грести против ветра, думал он. Тянуть против течения. Он переиначивал зазубренные когти враждебной физики в тёмные скалы, а сбоящие приборы — во вспышки молний, что разом и грозили им, и освещали путь.

В том потерянном грузе были специалисты и знатоки своего дела. Были мечтатели, поэты и музыканты. Были гениальные новаторы, харизматичные вожаки и работяги, которые изменили бы всё, дай им хоть раз такую возможность. Люди, каждый до единого — незаменимый. Неважно, что более тридцати тысяч всё ещё горели зелёным на табло. Это не значило, что он не потерпел поражения. Но он помнил свою подготовку. Прозорливы были его наставники. Ты потерпишь неудачу, говорили они, — и вот он терпит её. Ты потерпишь неудачу, и, когда это случится, ты должен сделать всё возможное, чтобы проиграть как можно меньше. Не дай поражению вцепиться в тебя зубами. Ты будешь принимать решения, у которых есть цена. Это и есть Командование. Не позволяй этой цене поглотить тебя. Он сидел в одиночестве, как сидели все они, все будущие капитаны ковчегов, слушая эту холодную официальную установку. Ему говорили, что переживать он может в свободное от службы время. Но когда он стал Командующим, ему полагалось вместо этого — решать. Решения, что означали потерянный груз, погибший экипаж, погибших друзей. Потому что Что-то Должно Уцелеть.

Он принимал решения, и что-то уцелело. Большинство из них проснулись и увидели, как «Энкиду» выкарабкивается на стабильную орбиту. Большая часть груза была ещё жива — в неведении, во сне. Половина нужных дистанционных аппаратов и автоматов уцелела и, следуя ремонтным протоколам Олфа, сортировала человечество как умела. Большая часть остального экипажа тоже была жива, готовая пробудиться и подхватить работу. Большая часть Хеореста Холта всё ещё оставалась дееспособным человеком, а те его части, что хотели кричать и колотить в стены, пока были заперты.

Он сказал им: молодцы, — хотя знал, что они ему не верят, да и сам он себе не верил. Пусть масштаб потерь и был чудовищным — почти тринадцать тысяч полных надежд колонистов, переживших две тысячи шестьсот лет космического пути лишь затем, чтобы их убило простой попыткой сбросить скорость. Но он должен был смотреть на то, что осталось, и говорить себе: могло быть куда хуже. Позади них, вдоль прочерченной ими кривой между звездой и планетой, вполне реально маячила возможность, что уцелело бы ровно ноль процентов груза и экипажа. Они ринулись на эти скалы и оттолкнулись от них шестом так ловко, как только под силу человеку. И они выжили. При определённой доле и значении слова «они». Этого придётся хватить, потому что больше у них ничего не было.

Теперь каждый отдел будил вторую смену. Он и сам вот-вот собирался передать дела своему заместителю. Одна лишь Эси упрямо продолжала корпеть над своей работой — ведь её роль становилась важна теперь, когда реальную угрозу распада в жёстком вакууме удалось отвести. Она готовилась к возможному контакту с Древними — освежала свой словарный запас и составляла первые приветствия на десятках разных мёртвых языков, на всякий случай. И это, пожалуй, было к лучшему, потому что отвлекало её от всего того, что она не смогла сделать во время кризиса.

— Ну, дерьмо, — сказала Халена Гарм, вот так прямо и достаточно громко, чтобы привлечь всеобщее внимание. На миг Холт решил, что с кораблём вот-вот случится что-то новое и катастрофическое, но оказалось, что сломанным может быть кое-что и покрупнее избитого старого ковчега «Энкиду».

Была ведь ещё планета.

Как и с тринадцатью тысячами погибших надежд и мечтаний, могло быть и хуже. Но ведь предполагалось, что это миры, по которым ступали Древние и которые они переделали своей немыслимой технологией, рядом с которой технология самого Холта — лишь тень. Эхо. Насмешка. Таково было обещание, заключённое в звёздных картах, которые добыли те отважные расхитители гробниц — и во многих случаях поплатились за это жизнью. Это были дома, которые подготовили для них общие далёкие предки, — готовые встретить всякого, кто и правда переживёт путешествие.