Лифф упрямо мотает головой, так что дядя Молдер фыркает в свою седеющую бороду и делает тот жест — крутит пальцем у виска, — какой делают люди, когда хотят показать, что у кого-то не всё дома. Отец Лифф свирепо глядит на него — брата, ничьего любимчика, но семья есть семья. На миг ей кажется, что вся эта история забудется на фоне вновь выступившей наружу одной из их привычных семейных трещин. Она бы предпочла, чтобы так и вышло, несмотря на крики. Не надо было ничего говорить. Но мать, из самых лучших побуждений, не отступается.

— Солнышко, я не думаю, что ты вообще можешь его помнить, не по-настоящему. Ты просто видела его запись, вот и всё. Ты была совсем крохой, когда он умер.

Лифф держит лицо неподвижным, чтобы ничего изнутри не вырвалось наружу, и просто кивает, как машина. Конечно, мама, конечно, конечно. Но знает, что не спала и что он был там и уходил в лес. Что он махал ей. И что хотел, чтобы она знала: он там. Хеорест Холт, старый мореход, что давным-давно ходил по звёздам, последний живой человек, знавший иной мир, кроме Имира.

Раз Послегрозье кончилось, скоро наступит зима, а значит, ей придётся тащиться через всё Приземление в школу и учить буквы да счёт, как все фермерские дети в мёртвый сезон. Убрать с дороги, пока взрослые чинят всё, что переломало Послегрозье, чтобы всё было укреплено к новым разрушениям, которые неминуемо принесёт Гроза. Новая учительница рассказывает классу об их истории; о первой высадке, и семья самой Лифф упоминается по имени. И, поскольку, когда внутри у неё что-то вскипает, ей не всегда удаётся это удержать, она говорит нескольким другим детям, что видела деда. Полоумная Холт — так они зовут её, и полоумным Холтом звали его. Старик, что уходил в лес разговаривать с Ведьмой, отчего и повредился умом. А может, он всегда был полоумным и ушёл в лес умирать.

Одна из детей, Йотта, говорит, что видела Ведьму. Не чтобы поддразнить Лифф. А чтобы люди перестали об этом судачить. Из-за этого другие дети теперь дразнят Йотту вместо Лифф, и это, пожалуй, лучше. После школы, прежде чем идти домой, Лифф говорит с Йоттой и вытягивает из неё всю историю. Как её отец-лесоруб валил деревья для чьего-то нового амбара, а Йотту послали отнести ему обед. И там была Ведьма и разговаривала с ним. Йотта поняла, что отец очень напуган. Может, он рубил деревья слишком близко к пещере, о которой все знали, что она там, наверху, и Ведьма разгневалась на него за это? Была тропа, сказала Йотта, что вела до самой пещеры. Она её видела, прямо тогда. Отец стоял на ней со своим топором и бензопилой. Тропа была ясно видна и уходила вверх, в холмы и деревья, будто по ней всё время ходят навещать Ведьму. Вот только Ведьму никто не навещает. Вот только, осторожно соглашаются Йотта и Лифф, может, всё время и навещают. Потому что она Ведьма, и когда случается беда, которую больше ничем не исправить, — может, тогда-то и надо пойти проверить, вправду ли Ведьма там, потому что, может, она исправит и это. За плату. И все знают, что у полоумного старика Хеореста Холта была уйма бед, — может, потому он столько раз и уходил в лес повидать Ведьму. Может, туда он и направлялся прошлой ночью.

В тот же день Лифф готовится к вылазке. Взрослые все заняты амбаром, укрепляют его изнутри — крики голосов и ворчание хворой техники. Они, наверное, ждут, что она будет в пределах слышимости оклика — на случай, если понадобится что-нибудь принести или подержать или оказать какую другую мелкую помощь, что по силам её маленьким рукам. Но если они окликнут, а её не окажется, вряд ли они придадут этому большое значение. Она напрямую не говорит, что идёт к Йотте или какой другой девочке, но заводит об этом речь за обедом, так что это не совсем ложь — и всё же делает работу лжи. Затем, поев, она берёт плетёную сумку и складывает в неё всё, что, по её мнению, может понадобиться, чтобы отправиться на поиски деда. Потому что он там, среди деревьев, и она знает, что он её ждёт. Он у Ведьмы, и ему нужно, чтобы она его спасла. Или он хочет, чтобы она чему-то научилась. Или там для неё подарок. Она всё меняет мнение о том, что именно он имел в виду, когда прошлой ночью поднял к ней руку. Не могло же это быть просто прощанием.

И вот она берёт немного жёсткого плоского кукурузного хлеба и чуть-чуть сушёной колбасы. Наполняет бурдюк из одной из дождевых бочек, потому что стоячая вода будет хороша всю зиму, пока Гроза не отбушует и не начнут плодиться мухи. Берёт складной нож отца и батарейный фонарик. И, наконец, самое последнее — свою книгу. Это единственная её книга, и это та же самая книга, что и у большинства знакомых ей детей, — у тех, у кого нет одной лишь «Истории Приземления», такой скучной, что даже взрослые её почти не читают. Это книга историй, которую напечатали поколение назад для детей Приземления; та самая, что составила старая Эси Арбандир. Истории, привезённые с другого мира. Истории о волшебных вещах, каких не бывает; о лесных ведьмах и говорящих зверях. Если ей предстоит встретить Ведьму, если Ведьма вообще есть, то она будет к этому готова.