Лифф обводит взглядом толпу, выхватывая семьи детей, которых знает с соседних ферм или по школе. Многие дети тоже взгромоздились на всё, что их выдержит, ради хорошего обзора. Некоторые машут. Некоторые корчат рожи. Потом она видит Миранду, что стоит, прислонившись к двери школы. Рядом с ней господин Фабиан и большая, страховидная женщина, которая, как думает Лифф, приходится ему сестрой, приехала с той же дальней фермы, что и он, но большую часть времени проводит, охотясь на одичавших боровов в лесу. Лифф стала настоящим знатоком светского круга своей учительницы — из какой-то смутной потребности её оберегать. Вот только все, с кем Миранда проводит время вне школы, — какие-нибудь чудаки или чужаки. И для всякого другого сложить из этого картину было бы тревожно — при нынешних-то людских нравах.

Потом все зажигают свои жёлтые свечи, передавая по кругу зажигалки, так что толпа сама становится звёздным полем. Советник Аркелли стоит наверху, на большой глыбе крупнозернистого камня перед Домом Совета, и читает старые слова. Лифф полагает, что их, вероятно, написал её дед. Никто ей такого не говорил, но родовая гордость на этом настаивает. Официально это просто слова, которые сказали Основатели, когда справляли своё первое Поминовение, — как есть и другие слова, что говорят на Благодарение, которое приходится примерно перед сбором урожая, к концу лета. Но кто-то же должен был сказать их или записать первым, и для Лифф это означает Хеореста Холта, храбрейшего из звёздных странников.

Благодарение — всё про то, чтобы радоваться, что они добрались сюда с Земли, что Инженеры сохранили корабль на ходу, а Древние сделали Имир безопасным для жизни людей, — в сущности, жизнь трудна, но будь благодарен, что она не труднее. Поминовение — иное. Никто толком не говорит почему, и Лифф вслушивается в слова — или в то, что удаётся разобрать в голосе Аркелли поверх шелеста толпы, — но они темны. Они несут бремя, что медленно унимает ропот и болтовню, пока к концу речи все и вправду почти умолкают. И тогда она слышит:

«…Храните память о нашем обете: есть то, чего мы не оставим. Пусть тяготы наши тяжки — мы не забываем. Им не состариться, как стареем мы. Нет ни лет, ни времён года там, где они спят. И когда наша долгая зима повернёт вспять и, расцветая, приведёт нас к лету нашей мощи…» Старые слова, прекрасные слова, думает Лифф. Печальные слова, но она не понимает почему. Она спрашивала, уж будьте уверены, что спрашивала. Не бывает вопроса, что войдёт Лифф в голову и не выйдет через рот. Только большинство взрослых, похоже, не знают ответа, и это — обычное дело для большинства вопросов Лифф. Но, что удивительно, те взрослые, которых она нашла и которые знают, — а это всякий, кто служил в Совете, включая её отца, — не говорят. Они даже толком не встречаются с ней глазами. Случилось что-то плохое, и его помнят вопреки желанию людей, а не по нему. Это бремя. Оно никому не нужно. И неуютная торжественность тех, кто знает, расползается в толпу и заражает всех, кто не знает, пока все не замирают в полном безмолвии. Ещё год — и ни одного ответа.

В ту ночь Лифф видит свой сон Середины зимы. Она никогда не помнит заранее, что увидит его, но, проснувшись, будет знать, что видела его последние десять, пятнадцать лет как минимум. А к концу дня, скорее всего, снова его забудет — пока он не подстережёт её вновь год спустя.

Во сне она стоит прямо в центре Приземления, точно как прошлой ночью на Поминовении. Только толпы нет. Плоский, ясный свет зимнего утра, сухого, как кости, потому что дождей до прихода Грозы, дней через шестьдесят, почти не будет. Ни души. Все двери распахнуты. Она могла бы прямо сейчас войти в чей угодно дом, увидеть нутро мест, куда наяву никогда не заглядывала. И, конечно, это сон, так что ей и в голову не приходит это сделать, хотя наутро она клянёт себя за упущенную возможность. Но во сне это и не возможность. То, что город весь в её распоряжении, — это не хорошо. Она мечется от места к месту, невозможно быстро, покрывая расстояние от Первого древа до дома, оттуда до школы, до Рисового дома, до всех знакомых мест, — и нигде никого. Ни звука, ни животных, и поля бесплодны. Ничего, кроме пустых, полых зданий, что раскинулись вокруг ржавого остова челнока, который доставил сюда предков всех и каждого. Здания к тому же все обветшалые, будто годами не было рук, чтобы чинить и латать. Только они, тишина да огромное пустое небо. И она. Одна она. Последняя. Ужас сна не в том, что все мертвы, а в том, что она всё ещё жива.

Потом она просыпается наутро после Поминовения, как просыпалась каждый год почти всю свою жизнь. Сон, вероятно, навеян словами и странными украдкой взглядами тех, кто знает, да слишком обильной, слишком поздней трапезой. И, без сомнения, чересчур разыгравшимся воображением. Она рассказывала родителям про этот сон, но что им, собственно, с этим делать? Разве что указать, что сны — не явь. Дядя Молдер снова крутит пальцем у виска, и она перестаёт рассказывать людям о своих снах. Ей теперь двадцать шесть — что по старой классной мерке было бы почти тринадцатью на Земле. Достаточно взрослая, чтобы её припрягли к любой работе на ферме, слишком взрослая для глупых вопросов или чтобы придавать снам хоть какое-то значение.