Он отвернулся. Его плечи были напряжены, дыхание оставалось неглубоким — он заставлял себя снова взять эмоции под контроль.

— Я любил твою мать больше самих богов, — тихо сказал он. Каждое слово было пропитано горем. — И каждый раз, когда я смотрю на тебя, я вспоминаю, чего мне стоила эта любовь.

Будто чья-то рука вцепилась мне в грудь и начала рвать изнутри. Воздух медленно вышел из лёгких, и я остался стоять, раздавленный горем, пережившим её.

— Ты родился, чтобы опозорить меня, — произнёс он тихим, сдержанным голосом. — Всё, что я вбивал в тебя. Всё, что вложил в тебя собственной кровью. Ты втоптал это в грязь.

— Я всё ещё твой сын, — прошептал я.

Эти слова были хрупкими, как пергамент.

— Нет, — отрезал он. — Обоих своих сыновей я похоронил на войне. Одного — с честью. Другого — с позором.

Он не сводил с меня глаз, произнося последние слова, словно высекал их в камне.

— А теперь я похороню и твоё имя.

Он наклонился ко мне, и его шёпот прозвучал как обещание.

— Если я ещё хоть раз тебя увижу, — прошипел он, — я обрушу всю свою ярость на твою плоть. Боги пощадили тебя на поле боя. Я — не пощажу.

Комната пропахла дымом и железом. Мои руки были крепко сжаты в кулаки. Всё, что составляло мою личность — сын, генерал, имя, которым я жил, — рассыпалось под тяжестью его слов. За окном утренний воздух будто замер.

Я вышел из дома на ногах, которые казались чужими. Слова отца тянулись за мной, словно несмываемое клеймо.

Во мне не осталось ничего, чего бы они не коснулись.

Я ворвался в конюшню, вскочил в седло и понёсся по улицам, словно демон, сорвавшийся с цепи. Кожаные поводья впивались в ладони. Челюсти были стиснуты так сильно, что я чувствовал во рту вкус крови — железа и ярости.

Безрассудный.

Недостойный.

Бесполезный.

Отвратительный.

Каждое оскорбление, брошенное отцом, выжигалось во мне, словно клеймо.

И за каждое из них я заставлю Хелену гореть.

Это могла быть только она.

Она открыла рот.

Она всё ему рассказала.

Она меня сдала.

Именно её слова выкопали мне могилу, в которой меня сегодня похоронили.

Моя ярость перестала быть человеческой.

Она стала древнее.

Холоднее.

Безбожным голодом, вскормленным поклонением и ранами.

Пусть отец думает, что сломал меня.

Пусть верит, что я разбился на куски.

Из того, что он уничтожил, поднимется нечто бессмертное.

Я ворвался на рынок, и копыта грохотали по мостовой, а плащ развевался за спиной. Люди вздрагивали и расступались, их голоса обрывались прямо посреди торга. Я видел, как они смотрят на меня и шепчутся.

Сальваторе… Он вернулся с того света. В него вселилось что-то, принявшее человеческий облик.

Рынок исчез.

Осталась только одна ослепляющая потребность.

Она.

Поле зрения сузилось. Я сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Добравшись до её дома, я даже не стал стучать. Я с силой ударил плечом в дверь. Дерево с треском раскололось, а дверная коробка поддалась со звуком, похожим на предсмертный хрип.

Внутри царила тишина.

Не спокойная.

Выжидающая.

Первым меня ударил запах — пот, соль и угасающий жар чужого тела. Он висел в воздухе, словно дым, который никак не хотел рассеиваться.

По коридору были разбросаны оружие — два бронзовых меча, прислонённые друг к другу, помятая булава возле очага, забытая праща, свернувшаяся кольцом. Всё это не выглядело нарочно оставленным. Это были следы поспешной ночи. Не той жестокости, что рождается на поле боя, а совсем другой — страсти, жалости, утешения, найденного в горе.

Я двигался по комнатам, словно призрак, ищущий собственное имя.

И тогда я увидел её.

Хелену.

Она лежала на кровати среди смятых шёлковых простыней. Её тело блестело от пота и удовольствия. Один мужчина двигался над ней, размеренно подаваясь вперёд, крепко сжимая её бёдра, пока входил в неё. Другой стоял перед ней, пока она принимала его член в рот, запрокинув голову в жесте полном покорности. Её глаза были закрыты, губы приоткрыты, а горло двигалось, когда она брала его всё глубже.

Она не просто наслаждалась происходящим.

Она словно поклонялась этому.

Её руки касались обоих мужчин, направляя их, нуждаясь в них. Кожа блестела от пота, грудь часто вздымалась, соски затвердели, а ноги были бесстыдно разведены в стороны. Её стоны не были тихими.

Они были дикими.

Голодными.

Она выглядела женщиной, растворившейся в наслаждении.

Богиней, питающейся желанием.

Дверь была приоткрыта.

И она даже не заметила, что я вошёл.

Воздух перестал проходить в лёгкие.

На одно короткое мгновение я просто не смог вдохнуть.

А потом внутри меня всё рухнуло, словно сам мир раскололся по трещине, которой я раньше не замечал.

— Ах ты лживая ебаная шлюха!