— Спасибо, Туртану. Мой отец тоже был героем войны, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Он отдал жизнь за Угарит — погиб в бою. Мать говорила, что он умер с честью, и я всю жизнь сражался, чтобы пронести эту честь дальше. Теперь, когда мы победили, его имя наконец-то смогут помнить.

Туртану долго смотрел на меня. Отблески жаровни легли на шрам над его бровью. Его глаза тлели, словно догорающие угли.

— Твой отец — герой войны? — медленно произнёс он, и каждое слово резало, словно лезвие. — Лазарус, я маршировал рядом с царями и похоронил тысячи солдат. Я помню каждого человека, который проливал кровь за этот город. И я бы знал твоего отца.

У меня сжалось в груди.

Слова встали поперёк горла тяжёлым камнем.

Но Туртану ещё не закончил.

Его взгляд вонзился глубже, словно нож, который медленно проворачивали в ране.

— Твой отец не был героем войны. Он никогда не погибал за Угарит. Он никогда не служил в моих рядах. Достаточно посмотреть на тебя, чтобы я понял это нутром. Кем бы ни был человек, зачавший тебя, это был не тот мужчина, которого назвала тебе мать. Твоя мать солгала. Возможно… она разделила постель с каким-то безымянным странником. Возможно, ты был зачат от другого мужчины. Но герой? — Его губы презрительно скривились. — Нет. Я бы такого человека запомнил.

Эти слова сломали меня так, как не смогло бы ни одно оружие.

Шатёр закружился перед глазами.

Дым от жаровни душил меня.

Сердце колотилось так громко, что заглушало весь мир.

Дело было не только в оскорблении.

Дело было в правде, скрывавшейся под ним.

В той самой правде, которую я так долго хоронил в молчании.

Прошлое моей матери.

Правда, которую я предпочитал не замечать.

Основа всей моей жизни — честь моего отца, история моей матери, моя собственная кровь — раскололась и рухнула в одно единственное мгновение.

Я стоял неподвижно, сжимая в ладони мешочек с золотом. На военном столе всё так же скалилась отрубленная голова.

Впервые в жизни я не знал, чьим сыном являюсь.

И что было ещё страшнее…

Впервые в жизни я не знал, кто я такой.

ГЛАВА 6

САЛЬВАТОРЕ

 

Я ждал снаружи шатра Туртану, и тяжесть мёртвых давила на меня, словно каменная глыба. Мои люди… погибли из-за моей гордыни. Я сам бросил их в огонь, убеждённый, что это сделает меня достойным. Вместо этого я похоронил их собственными руками. Тысячи людей погибли лишь потому, что я хотел доказать, что значу больше, чем тот мальчишка, на которого мой отец презрительно плевал.

Я снова думал о нём. Об отце. Его голос прорезал шум лагеря — тот самый голос, который когда-то ломал кости и кожу.

Жалкий ублюдок. Ты никогда не заставишь меня гордиться своим именем. Ты будешь ползать в грязи и сдохнешь, захлёбываясь ею, раньше, чем я хоть раз стану тобой гордиться.

Мои кулаки сжались так сильно, что ногти впились в кожу. Я заставил себя расправить плечи и высоко поднять подбородок, но глаза меня выдавали.

Я ждал суда.

И что было ещё хуже — я ждал, что изо рта Туртану заговорит голос моего отца.

— Введите второго.

Приказ хлестнул, словно удар плети.

Я прошёл мимо стражников и вошёл в шатёр.

И первым, кого я увидел, был Лазарус.

На его лице должна была сиять победа. Он выиграл эту войну. Именно он принёс нам триумф. Но в нём что-то изменилось. Свет, который должен был озарять его лицо, исчез. Вместо него появилась напряжённость, тревога, словно он узнал правду, ударившую сильнее любого клинка.

От жаровен исходил густой жар, смешанный с дымом, запахом масла, крови и пота. Я глубоко вдохнул, стиснув челюсти.

Мне нужно было, чтобы он видел перед собой солдата.

А не развалину, которую рвало на части изнутри.

Туртану медленно повернулся ко мне — неторопливо, как палач, смакующий последние мгновения перед тем, как опустить лезвие. Отблески огня скользнули по его бронзовому панцирю, а тени изломанными полосами легли на его лицо.

— Так ты приветствуешь своего военачальника, мальчишка? — Его голос раскатился по шатру, словно гром. — НА КОЛЕНИ, БЛЯДЬ!

Я встретил его взгляд.

Воздух между нами стал густым и тяжёлым, пропитанным жаром и властью.

Каждая мышца моего тела кричала, требуя сопротивляться.

И на одно короткое мгновение мне показалось, что я смогу.

Его рука легла на рукоять меча, напоминая мне, в чьей власти оборвать мою жизнь.

Я рухнул на колени.

Жёстко.

Колени с глухим ударом врезались в утрамбованную землю. Боль пронзила кости, но головы я не склонил.

Не стану.

Его лицо потемнело. Отблески жаровни выхватили презрительную усмешку, исказившую его губы, а старый шрам над бровью стал ещё глубже, когда он шагнул ближе.