Жаровня громко треснула, и отблеск пламени резко высветил его лицо. Каждая морщина казалась глубокой расселиной, и каждая из них выносила мне приговор. Горло жгло. Руки болели от того, с какой силой я заставлял себя стоять неподвижно. Ярость и стыд сплелись в такой тугой узел, что даже дышать стало трудно.

— Я твой сын, — прошептал я.

Эти слова разрывали меня изнутри.

— Твой единственный оставшийся в живых сын.

Его губы презрительно скривились, словно я плюнул ему в лицо.

— Обоих своих сыновей я похоронил на войне, — произнёс он ровно и окончательно, будто захлопнул последнюю страницу книги.

— Отец…

— Пошёл нахуй с глаз моих, — прорычал он. Его голос сорвался на крик, дрожа не от горя, а от ярости. — Пока я сам тебя не убил.

— Пожалуйста. — Голос царапал воздух. — Просто выслушай. Я…

— ДЕСЯТЬ ТЫСЯЧ ДУШ! — взревел он, рубанув рукой воздух, словно мечом. — Десять тысяч человек шли за тобой. А ты повёл их на бойню, как ребёнок, гонящийся за искрами. Ты скормил их врагу. Ты сжёг их имена ради собственного тщеславия.

— Я могу объяснить…

— Ты ничего не объяснишь! — Его рёв сотряс оштукатуренные стены. — Хочешь прощения? Хочешь понимания? Джулиан умер героем. А ты — проклятие моего рода. Ошибка, которую я должен был задушить ещё в колыбели.

В этот момент во мне что-то сломалось.

Не крик.

Не звук, которому можно было дать имя.

Лишь трещина, которая теперь будет становиться всё шире до конца моей жизни.

Я не упал на колени.

Не стал умолять.

Я лишь почувствовал, как мир вокруг стал невыносимо острым…

И раскололся надвое.

Он указал на дверь. Этот жест был коротким и окончательным. Моё наказание было вынесено без слов — изгнание, позор, который будут шептать вместе с моим именем, и дом, который больше никогда не назовёт меня своим.

— Пошёл. На хуй. Вон.

Слова застряли у меня в горле.

— Я сражался. Я убивал. Я победил, отец…

Он даже не стал ждать.

Носок его сандалии с силой врезался мне под рёбра, выбивая воздух из лёгких. Меня согнуло пополам. Следующий удар пришёлся в лицо, затем — в бок, потом — в живот. Я заскрёб пальцами по полу, сдирая кожу о песок и камень, и пополз к выходу, как раненое животное. Каждое движение отзывалось жгучей болью.

— Может, теперь сходишь к Хелене? — выплюнул он с нескрываемым презрением. — Поплачься вдове своего мёртвого брата. Или ещё раз её выеби — для утешения.

Я с трудом поднялся на ноги. Воздух болезненно застревал в груди. Колени едва не подогнулись.

Он знал о моей связи с Хеленой.

— Ты думал, сможешь скрыть свой грязный секрет? — выплюнул он, и каждое слово звучало как удар. — Думал, никто не узнает, что ты трахаешь вдову собственного брата? У меня есть люди в каждом дворе и уши в каждой комнате. Слуги начинают говорить, стоит только зазвенеть монетам. Ваши маленькие перепихоны не остаются тайной.

Он с силой ударил ладонью по колонне рядом с собой, и гул разнёсся по всему залу.

— Ты трахал жену своего брата, как животное, — прорычал он. — И после этого смеешь приходить в мой дом и называть себя моим сыном?

Его слова были раскалёнными клинками, разрезавшими последние лоскуты гордости, за которые я ещё цеплялся.

— Отец…

Но это слово утонуло в его ярости.

Он схватил меня за волосы и с силой дёрнул голову назад. Щека ударилась о стену с отвратительным хрустом. Перед глазами вспыхнули звёзды. Он снова впечатал меня в камень — ещё сильнее, и на этот раз в стену врезалось плечо.

— Пока твой брат истекал кровью за этот город, ты ебал его вдову! — прогремел он, и его голос сотряс балки под потолком. — Ты осквернил его имя. Его память. Своей грязью.

Колени предательски ослабли. Пол подо мной будто накренился. Воздух входил в лёгкие короткими, резкими вдохами, а стыд и ярость сдавливали горло.

— Ты всегда был слабаком, — выплюнул он. — Джулиан сражался как лев. А ты… ты ползаешь. Забираешься между чужих ног, когда мужчинам нужна честь.

— Я люблю её, — с трудом выдавил я.

— Любишь? — На одно короткое мгновение его голос дрогнул, но тут же снова стал твёрдым. — Ты смеешь говорить мне о любви?

Он сделал шаг ко мне, и в его глазах горело нечто куда древнее ярости.

— Твоя мать была любовью. Она была самим светом. И боги забрали её в тот самый миг, когда подарили мне тебя.

Его дыхание на мгновение сбилось, хотя голос остался холодным.

— С того самого дня я каждый день ношу её смерть, как цепь на собственной шее. Каждый раз, когда я смотрю на твоё лицо, я вижу, что она потеряла. Что ты у меня отнял. Её смех. Её тепло. Её жизнь.

Его челюсть напряглась, и голос стал тише.

— Между тобой и Хеленой не было любви. И не смей называть это любовью. Она жалела тебя. Позволила тебе забраться в свою постель, как бездомному псу, который ищет тепла. Ты принял жалость за любовь, так же как я когда-то принял твоё рождение за благословение.