— Я заслуживаю знать, кем он был! — мой голос сорвался, эхом разлетевшись по маленькой комнате. — Каждый человек имеет право знать, откуда он родом! Какая кровь течёт в его жилах!

— Хватит! — закричала она, закрывая лицо руками. Всё её тело дрожало. — Я не могу, Лазарус! Не могу!

— Почему? — потребовал я. — Почему ты продолжаешь это скрывать? Почему позволила мне прожить всю жизнь сыном неизвестно кого? Почему лгала мне всю чёртову жизнь?

— Лазарус!

Голос Амары прорезал комнату.

Она вдруг оказалась между нами, положив ладони мне на грудь. Её глаза были широко раскрыты и полны мольбы.

— Пожалуйста, — тихо сказала она. — Хватит. Ты уже дома. Оставь это.

Но я не мог.

Гнев сидел слишком глубоко.

Он поднимался по горлу, словно огонь.

Мама отступила на шаг и покачала головой.

— Я не могу сейчас смотреть на тебя, — прошептала она дрожащим голосом. — Я пойду прогуляюсь.

— Мама…

Но её уже не было.

Она вышла за дверь, и шаль тянулась за ней, словно последняя нить чего-то, что окончательно распадалось. Звук её сандалий постепенно растворился в утреннем воздухе.

Наступившая тишина была невыносимой.

Ладони Амары всё ещё лежали у меня на груди.

— Лазарус, — тихо сказала она. — Пожалуйста. Ей сейчас очень больно.

Я тихо усмехнулся.

Без капли радости.

— Больно? Ты знаешь, от чего больно мне, Амара?

Она ничего не ответила.

— Всю свою жизнь я верил, что мой отец был героем войны, — сказал я дрожащим голосом. — Солдатом, погибшим за эту землю. Я носил его имя как доспех. Я сражался ради него. А теперь выясняется…

— Лазарус, не надо…

— Он мог быть одним из них, — выплюнул я, и слова ломались, срываясь с губ. — Одним из тех мужчин, которые приходили в этот дом. Одним из тех лиц, которые я видел в детстве.

Глаза Амары заблестели.

— Ты этого не знаешь, — тихо сказала она. — Ты пока вообще ничего не знаешь.

Я сделал шаг назад.

— Я знаю достаточно.

Она потянулась ко мне, но я уже шёл мимо неё — мимо стола, мимо очага, к двери.

— Лазарус…

Я остановился, положив руку на дверной косяк. Свет снаружи был почти ослепительно белым. Он резал глаза, словно пытаясь пробиться сквозь туман в моей голове.

Амара подошла ближе.

Её голос дрогнул.

— Ты устал. Наверное, ты не спал уже несколько дней. Пожалуйста… присядь.

Я ничего не ответил.

Грудь сдавило так сильно, что говорить было невозможно.

Она встала передо мной и заглянула мне в глаза.

— Ты только что вернулся с войны. Пусть хотя бы сегодняшний день закончится здесь, любимый.

Её голос был мягким.

Без мольбы.

Без упрёка.

Таким спокойным, каким умела говорить только она.

— Я приготовлю тебе ванну, — сказала она. — Ты отдохнёшь. Поешь. А когда солнце сядет, всё станет немного легче.

Мне хотелось ей поверить.

Но вера теперь казалась чем-то чужим.

Я будто разучился говорить на её языке.

И всё же, когда она взяла меня за руку, я не отстранился. Её пальцы были тёплыми и едва заметно дрожали, словно она боялась, что стоит ей отпустить меня — и я исчезну.

— Хорошо, — тихо сказал я.

Мой голос прозвучал глухо и чуждо.

— Ванна.

Она кивнула, и на её лице на мгновение промелькнуло облегчение.

— Хорошо. Просто отдохни. Завтра будет лучше.

Я ещё раз посмотрел на открытую дверь. Ветер доносил издалека затихающий звук сандалий — маминых удаляющихся шагов.

Потом я снова перевёл взгляд на Амару и позволил ей увести меня в дом.

 

Солнце низко висело над Угаритом, заливая последним светом глиняные крыши домов. Жара уже начала спадать, но в воздухе всё ещё ощущались соль и запах дыма. Я стоял возле дома, сандалии утопали в земле, и смотрел на поля, бледные в вечернем свете и колышущиеся под ветром за деревенской окраиной.

Тишина должна была успокаивать, но этого не происходило. В голове всё ещё звучал голос матери после утреннего разговора — её дрожащие руки, её отказ назвать имя моего отца. Каждый раз, закрывая глаза, я видел, как она смотрела на меня, словно сама правда могла разрушить нас обоих, если её произнести вслух.

Ветер сменил направление, принеся запах моря. И тогда я услышал его — ровный стук копыт по каменной дороге, быстро приближавшийся к дому.

Я нахмурился и повернулся на звук. Ни один торговец не стал бы так гнать лошадь в этот час.

Над дорогой поднялась золотистая пыль, и сквозь неё появился всадник. Его плащ развевался на ветру, а лошадь тяжело дышала, вся покрытая потом.

Ещё до того, как я увидел его лицо, я понял.

Сальваторе.

Но что-то в том, как он ехал, заставило мой желудок болезненно сжаться. Безрассудно. Отчаянно. Будто он убегал от чего-то невидимого.