— Из-за тебя мы потеряли тысячи людей, — произнёс он, и каждое слово било, словно удар. — Люди пошли за тобой прямо в могилу из-за твоего высокомерия. Из-за твоей гордыни. И ради чего? Чтобы ты мог поиграть в льва, пока они умирали с криками?

Я тяжело сглотнул.

Его слова резали глубже любой стали.

Он наклонился ко мне, и его голос опустился до низкого рычания, слишком похожего на голос моего отца.

— Теперь ты будешь носить их лица с собой. Будешь видеть их раньше собственного отражения. Будешь слышать их крики во сне. Ты сгниёшь вместе с ними. И знаешь почему?

Его губы презрительно скривились.

— Потому что ты всегда будешь вот этим. Мальчишкой. Неудачником. Сколько бы людей ты ни бросил в огонь, этого никогда не будет достаточно. Ни для них. Ни для меня. Ни для твоего отца, который понял, кто ты на самом деле, в тот самый миг, когда впервые на тебя посмотрел.

Эти слова ударили меня, словно пощёчины — резкие, обжигающие, оставляющие жар там, куда не опустился ни один кулак. Всё моё тело напряглось, каждая мышца сковалась от стыда, который вонзался глубже стали. Я едва заметно вздрогнул.

Этого оказалось достаточно.

Это был не страх.

И не сожаление.

Это была боль.

Та боль, которая не проходит.

Та, что проникает в самый костный мозг и навсегда остаётся в костях, превращаясь в рану, которой никогда не суждено затянуться.

Глаза Туртану впились в меня — жёсткие, бесповоротные.

В них я видел не только осуждение.

Я видел тень своего отца.

Улыбающуюся.

Насмехающуюся.

Ждущую, когда я наконец упаду.

— Ты что, решил, что эта грёбаная война была твоей сценой? — прорычал он, сокращая расстояние между нами. — Думал, настал твой звёздный час? Самовлюблённый кусок дерьма. Ты отправил на убой десять тысяч человек только ради того, чтобы потешить своё чёртово эго.

— Я не хотел…

— Закрой свой грёбаный рот! — рявкнул Туртану так громко, что задрожали шесты шатра. — Не хотел убить тысячи людей? Не хотел ослушаться приказа? Тогда какого хуя ты творил на поле боя? Нёсся вперёд, как бешеный пёс, с огнём в глазах и дерьмом вместо мозгов?

Мои кулаки сжались.

Челюсти свело от напряжения.

— У тебя есть фамилия твоего отца, — прошипел он, подходя ещё ближе, — но нет ни капли его силы. Ни единой, блядь, капли.

Он навис надо мной, и его глаза пылали яростью.

— Ты не генерал. Ты всего лишь мальчишка в мужских доспехах, который играет в солдата, пока настоящие воины расплачиваются кровью за твои ошибки.

Он наклонился так близко, что мне пришлось поднять подбородок, чтобы встретиться с ним взглядом.

— Джулиан бы на тебя плюнул. А твой отец? — Его голос опустился до жестокого шёпота. — Он правильно делает, что стыдится тебя. Ты именно такой сын, что твоему отцу остаётся только пить, чтобы забыть о твоём существовании.

Эти слова ударили сильнее любых кулаков.

У меня внутри всё опустело.

Я не пошевелился.

Не произнёс ни слова.

Но моё молчание кричало.

Туртану презрительно усмехнулся.

— Ты лишён своего звания. Ты больше не Сабум. Ты больше никто. Хочешь славы? — Он коротко рассмеялся — холодно и безжалостно. — Вот твоё наследие — поражение. А теперь проваливай нахуй из моего шатра, пока я не растерял остатки своего милосердия и не насадил тебя на кол рядом с головой этого гниющего ублюдка.

Во рту стоял вкус крови и унижения.

— Оба, — рявкнул он, и его голос прорезал дым. — Вон.

Мы с Лазарусом развернулись и вышли.

Мы покинули удушающий жар шатра и шагнули в ночную прохладу. Воздух был холодным и тяжёлым от дыма. Где-то за лагерем всё ещё тлело поле боя. Сквозь дымку звёзды казались тусклыми, словно медленно угасающими. Костры отбрасывали на песок длинные тени, похожие на призраков павших.

Я всё ещё слышал в голове слова Туртану.

Ты именно такой сын, что твоему отцу остаётся только пить, чтобы забыть о твоём существовании.

Я вспомнил своего отца.

Ярость в его глазах.

Руку, которая била меня ещё мальчишкой.

Его обещание, что если я когда-нибудь опозорю наше имя, он вычеркнет меня из своей крови.

Горло болезненно сжалось.

Тяжесть в груди стала почти невыносимой.

Там, под чёрным небом, я схватил Лазаруса за руку и увёл его в тень — подальше от стражников, подальше от чужих глаз.

— Лазарус… мой отец убьёт меня, — прошептал я.

Слова с болью вырвались наружу, обжигая горло.

— Он отречётся от меня. Ты не понимаешь, Лазарус… он никогда не прощает. Он отнимет у меня всё. Медленно, по кусочку, пока от меня ничего не останется. Он уничтожит меня просто для того, чтобы доказать, что может.

Лазарус крепко схватил меня за плечи.

Его хватка была твёрдой и надёжной, а взгляд прорезал темноту, словно был единственным настоящим, что ещё осталось среди всех этих руин.