В ту ночь мы пили до тех пор, пока огонь не начал расплываться перед глазами. Вместе с дымом над лагерем поднимались песни.

А в самом центре лагеря, насаженная на кол, словно проклятая реликвия, отрубленная голова вражеского военачальника смотрела в пустоту своими остекленевшими, ничего не видящими глазами.

Безмолвное подношение богам смерти, выживания…

И мести.

Но даже в триумфе вкус победы оставался у меня во рту горьким.

Слишком многие воины Угарита лежали мёртвыми или были похоронены — их смерть оказалась вплетена в это поле боя безрассудством и гордыней Сальваторе. Мы победили, да. Но эта победа была вырезана на спинах павших.

И я не мог об этом забыть.

К нам подошёл пехотинец, его лицо было перепачкано грязью и кровью.

— Туртану вызывает вас обоих, — сказал он. — Захватите голову.

Я повернулся к колу. Голова всё так же скалилась на своём насесте, с отвисшей челюстью и пустыми глазницами. Я крепко схватил её и одним рывком сорвал с кола. Раздался влажный хруст. Кровь липко облепила мои пальцы. Тут же налетели мухи, их жужжание звучало, словно приглушённое проклятие.

Я шёл следом за Сальваторе и солдатом, сжимая голову, как мрачный знак воинской чести.

Когда мы подошли к военному шатру, один из стражников шагнул вперёд, вытянул руку и преградил Сальваторе путь уверенным жестом.

— Только ты, — сказал он, кивнув в мою сторону.

Челюсть Сальваторе напряглась, но он ничего не сказал.

Я бросил на него короткий взгляд и прошёл мимо полога внутрь шатра Туртану.

Внутри воздух был тяжёлым — густым от запаха горящего кедра и пота. Посреди шатра пылала жаровня, её дым клубился у окрашенных в багряный цвет полотнищ. Тени извивались по ткани, словно беспокойные призраки.

У входа неподвижно стояли двое стражников, молчаливые, как статуи.

Передо мной находился военный стол, заваленный глиняными табличками, свитками и картами, испещрёнными кровавыми отметками. За ним стоял Туртану.

Он медленно шагнул вперёд — неторопливо и уверенно, как хищник, которому уже давно ничего никому не нужно доказывать.

— На колени, — приказал он.

Я опустился на колени, всё ещё держа в руках отрубленную голову, которая ещё не успела полностью остыть.

— Передай мне голову.

Я протянул ему своё подношение.

Туртану принял её с почтением, почти граничившим с ритуалом. Медленно поворачивая голову в своих покрытых шрамами руках, он будто преподносил её богам, которые давно уже хранили молчание.

— Теперь он уже не кажется таким страшным, правда, командир Джеймс?

— Нет, мой повелитель войны, — ответил я ровным голосом, хотя к горлу подкатывала тошнота. Я не мог отвести взгляда от пустых глаз мёртвого военачальника — остекленевших, застывших, безжизненных. Я моргнул, заставляя себя подавить подступившую дурноту и прогнать призрак, который, казалось, всё ещё скрывался за этим выражением лица.

Туртану медленно кивнул, словно о чём-то размышляя. Его мозолистые пальцы сжали спутанные от крови волосы.

— Да, — произнёс он. — Теперь он всего лишь мясо и кости. Не более чем шёпот на ветру.

Он положил голову на старую обтянутую кожей табличку, словно ставя мрачную точку в истории, которую мы написали кровью.

Затем он вновь перевёл взгляд на меня. Его глаза тлели, как угли в жаровне, — спокойно, неугасимо, безжалостно.

— Ты с честью вёл войско Угарита, Лазарус. Хладнокровно. Смело. Тогда как другие… дрогнули.

Гордость всколыхнулась у меня в груди.

Но продлилось это недолго.

Снаружи шатра донёсся тихий звук — глухой, сдавленный. Такой звук издаёт человек, который изо всех сил пытается не закричать, когда ком застревает у него в горле. Звук проглоченной гордости.

Сальваторе.

Я медленно вдохнул, сохраняя невозмутимое выражение лица, пока Туртану подошёл ближе.

— Эта война истощила нас, — сказал он. — Она высосала жизнь из этой земли и почти досуха выжала людей, которые по ней ступали. Но ты… — он наклонился ко мне, и его голос стал тяжёлым от торжественной серьёзности. — …ты напомнил нам, чего можно добиться дисциплиной. Ты принёс нам победу, даже когда сами боги отвернулись от нас.

Он потянулся за военный стол, открыл резной кедровый сундук и достал небольшой мешочек. Его шнурки были истёрты, а ткань потемнела от долгих лет использования. Но вес содержимого невозможно было спутать ни с чем.

Он вложил мешочек мне в руки.

— Твоё обещанное золото, — сказал он. — Это ничтожная плата за то, что ты сделал. Но возьми его, командир Джеймс. И запомни этот день. Ты заслужил своё место в песнях.

Я склонил голову, тихо поблагодарив его, хотя мыслями уже покинул этот пропитанный кровью шатёр.

Они были рядом с Амарой — любовью всей моей жизни.

Рядом с тихой силой моей матери.

Рядом с родными полями, где однажды мои руки смогут снова сеять жизнь, а не войну.