Инстинкт заставил меня пригнуться. Клинок со свистом пролетел над головой, настолько близко, что, казалось, рассёк сам воздух.

Я перекатился и тут же вскочил на ноги, оказавшись лицом к лицу с налётчиком. Его кожа была выкрашена в чёрный цвет, рот покрыт засохшей кровью, а зубы заострены, словно клыки. Он выглядел так, будто выбрался из самого подземного мира.

Он ударил.

Я принял удар на свой клинок. От силы столкновения запястье пронзила боль. Я тут же шагнул вперёд и вогнал меч ему в горло.

Он рухнул, не издав ни звука.

Передохнуть времени не было.

Мои люди держали строй. Плотно. Дисциплинированно. Щиты были сомкнуты, сандалии крепко стояли на пропитанной кровью земле. Они сражались как люди, которым было что защищать.

Люди Сальваторе — нет.

Они сражались как люди, отчаянно желающие, чтобы их запомнили по одному-единственному предсмертному крику. Дико. Яростно. Они так же быстро теряли землю, как и захватывали её.

А впереди всех был Сальваторе. Его голос пылал огнём, а глаза горели лихорадочным блеском. Каждый взмах меча был клятвой, что его будут бояться. Каждый удар словно бросал вызов всему миру:

Теперь посмотрите на меня.

Его солдат.

Наших солдат.

Безжалостно вырезали.

Они падали волна за волной. Крики поднимались над полем, словно удушливый дым. Его безрассудство загнало их прямо в пасть смерти. Они гибли десятками. Потом сотнями. Одни пытались отступить. Другие вонзали ноги в землю и умирали там, где стояли.

А впереди всё ещё был Сальваторе.

Он сражался, словно демон. Его бронзовый клинок широкими дугами рассекал плоть и доспехи. Он двигался с яростью, с огнём, с гордостью, сочившейся из каждого движения.

Но он был всего лишь одним человеком.

И гордость не могла спасти десять тысяч.

Если я не вмешаюсь сейчас — не смогу и я.

Моя челюсть сжалась до боли.

Ярость поднялась к горлу, словно желчь.

— Прикройте меня! — заорал я своим людям.

И бросился прямо в самый центр бури.

Поле боя поглотило меня целиком. Кровь и грязь тянули вниз мои сандалии. Вспоротая земля была усеяна отрубленными конечностями, которые ещё судорожно дёргались. Над головой со свистом проносились стрелы, словно змеи. Опрокинутые повозки горели, и воздух смердел горелой плотью. Крики слились в один бесконечный вой.

Но у меня была только одна цель.

Если у этой армии ещё оставался хребет, то он находился в самом сердце бури.

Военачальник Народов моря.

Он возвышался посреди хаоса, словно каменный столп, окружённый кольцом трупов. Его доспех был покрыт чёрным лаком и украшен резьбой из костей и перьев. На плечах висели растянутые и высушенные полосы человеческой кожи — жуткие трофеи. На шее болтались мёртвые падальщики, и их сморщенные крылья тихо шуршали о металл.

Потом он повернулся.

Увидел меня.

И ухмыльнулся.

Так улыбаются люди, забытые богами, — те, кто встречает смерть лишь затем, чтобы сначала скормить ей других.

Он поднял своё оружие — широкое, зазубренное, чудовищное. Бронзовое лезвие было похоже на ребро какого-то древнего зверя. Ухмылка не сходила с его лица, пока он медленно поманил меня пальцем, приглашая войти в самую гущу бури.

И всё же я побежал.

Не как солдат.

Не ради золота.

И даже не ради этой войны.

Я бежал ради каждого человека, который уже пал.

Ради тех десяти тысяч, которым уже никогда не суждено было увидеть родной дом.

Ради Амары, чьё имя грохотало у меня в груди, словно боевой барабан.

Военачальник врага поднял своё оружие.

Я поднял своё.

И в то мгновение — среди дыма и криков, под эхом тысяч оборвавшихся голосов — я двигался уже не как генерал. И бил уже не как воин.

Я стал чем-то совершенно иным.

Я был каждой нарушенной клятвой.

Каждым похороненным телом.

Каждым криком, который умер, так и не будучи услышанным.

Мои руки крепко сжали рукоять меча. Я нанёс удар — не отчаянный, не беспорядочный.

Целенаправленный.

Яростный.

Бронза со свистом рассекла воздух.

И удар достиг цели.

Лезвие легко прошло сквозь его шею.

Одно короткое мгновение он ещё стоял на ногах. Глаза широко распахнулись, а на лице застыло изумление, словно даже сама смерть сумела застать его врасплох.

А затем голова отделилась от тела, пролетела сквозь клубы дыма и с глухим ударом упала в грязь.

Тело рухнуло следом, тяжело осев в пропитанную кровью землю.

Над полем боя опустилась тишина.

Густая.

Удушающая.

Она придавила всё, что осталось после битвы.

Народы моря замерли.

Их боевые кличи оборвались на полувдохе.

Их шаги остановились прямо на бегу.

Казалось, само поле боя затаило дыхание.