И прежде чем я успел подумать, прежде чем вообще понял, почему это делаю, я шагнул вперёд.

Следующий удар пришёлся мне по спине. Боль взорвалась внутри меня, словно огонь. Я вспомнил потрясение в глазах мальчика. И звук, который издал его отец, когда понял, что я сделал.

Но он не остановился.

Вместо этого он обрушил плеть на меня.

Каждый удар разрывал кожу. Каждый следующий был тяжелее и жестче предыдущего. Я принял их все.

Я помнил тяжесть кожаной плети. Запах железа и дыма. Помнил, как перед глазами всё расплывалось, но я так и не сдвинулся с места.

Когда всё закончилось, Сальваторе подполз ко мне. Его лицо было перепачкано слезами и кровью, а голос едва звучал.

— Почему ты спас меня? — спросил он.

Я не смог ответить. Может быть, потому что сам видел слишком много боли и понимал, что он не заслуживал ещё большей. Может быть, потому что кто-то должен был это остановить. А может быть, потому что я просто не мог смотреть, как ломают ещё одного ребёнка.

Это был день нашего знакомства.

День, когда я принял его побои на себя.

День, когда решил, что некоторую боль лучше вынести самому, чем позволить пережить её ему.

И шёпот вернулся, просачиваясь сквозь воспоминание, словно дым сквозь кости.

— Каждый твой выбор был сделан ради кого-то другого. Ты отдавал, когда у тебя самого ничего не было. Ты истекал кровью ради других.

Мою грудь пронзила боль, словно что-то внутри раскалывалось. Одно воспоминание за другим разрывалось у меня перед глазами.

Амара — худенькая, как тростинка, с потухшими от голода глазами — сидела, съёжившись, в переулке, пока мой собственный желудок сводило от голода. Я разломил последний чёрствый кусок хлеба и вложил его ей в ладони. Так всё и началось для нас двоих — не со света, а с общего голода. Тогда я поклялся подарить ей жизнь, которой никогда не было у меня. Поклялся, что отдам ей всё.

Горячие слёзы текли по моему лицу.

— Вот кто я такой, — прошептал я. — Таким я был всегда. Я отдавал. Я всегда старался быть хорошим. Мне было не всё равно.

Тени сжались вокруг моих рёбер, словно железные обручи.

— И именно это должно умереть, — произнесли они.

Лабиринт раскололся, и мальчик снова встал передо мной. Он нёс в себе каждое проявление милосердия, на которое я когда-либо был способен: тот кусок хлеба, который я отдал Амаре; решение пощадить Сальваторе; каждую крупицу сострадания, которую я дарил другим, когда самому уже нечего было отдавать.

Он посмотрел на меня, и его голос был тонким, как нить.

— Если ты убьёшь меня, — прошептал он, — ты потеряешь всё. Доброту. Милосердие. Любовь. Ты больше никогда не станешь прежним. Ты станешь таким же, как он. Таким же, как твой отец.

Я почувствовал, как дыхание рвётся у меня в груди. Моё тело дрожало между яростью и горем.

— Я не хочу стать таким, как он, — прохрипел я. — Я не хочу стать Севереном.

Тени рассмеялись — сухо, с металлическим лязгом.

— Тогда докажи это, — прошипели они. — Вознесись, чтобы уничтожить его. Или останься здесь и позволь ему забрать её. Если ты дрогнешь, Амара станет его. Сальваторе получит корону вместо тебя. И ты будешь смотреть на это так же беспомощно, как когда-то смотрел на свою мать. Вот к чему привела тебя твоя «доброта», Лазарус Джеймс? К сожалению?

Мальчик вцепился в мои руки, слёзы блестели на его щеках.

— Пожалуйста, — умолял он. — Не убивай меня. Если ты сделаешь это, ты больше никогда не станешь собой. Ты больше никогда не будешь хорошим.

Моё сердце разрывалось. Рёбра застонали, словно внутри меня что-то ломалось. По лицу текли горячие солёные слёзы.

Тени зашипели, а их голоса стали острыми, словно клинки.

— Убей его! Или увядай. Спаси её или потеряй. Уничтожь его или погибни сам. Северен ждёт. Амара ждёт. Весь мир ждёт. Ты должен сделать выбор, Лазарус.

Я дрожал. Дыхание вырывалось рваными вдохами. Слёзы застилали мальчика передо мной — меня самого. Боги, я хотел сохранить его. Хотел сохранить его милосердие, его доброту, тот хрупкий осколок света, который так и не позволил себе умереть. Я хотел обнять его. Хотел, чтобы он остался со мной.

Но затем передо мной возникли лица.

Амара — исхудавшая, голодная, плачущая в темноте.

Моя мать — вся в крови, с проступавшими сквозь синяки костями.

Заключённые — кричащие под пытками Северена, чьи голоса пожирала Яма.

Все они ждали.

Все они были прикованы к этому месту, потому что я отказывался отпустить.

Я опустился на колени и крепко прижал мальчика к себе, коснувшись своим лбом его лба. Мои слёзы смешались с его.

Мой голос сорвался.

— Спасибо, — прошептал я. — Спасибо, что был тем добром, которое жило во мне, когда всё остальное состояло лишь из грязи и крови. Спасибо, что хранил милосердие, когда я уже не мог. Спасибо, что не позволил мне перестать быть неравнодушным.