— Истинная любовь останется всегда. Её невозможно пожрать. Её невозможно уничтожить. Но она хрупка, Лазарус Джеймс. Она увидит, кем ты станешь. Она заглянет в твои пустые глаза и поймёт, что ты уже не тот, кем был раньше. И если она отвергнет тебя, у тебя не останется ничего. Ничего, кроме короны. Ничего, кроме силы. Ничего, кроме пустоты.

Лицо Амары дрогнуло в темноте — бледное, озарённое мягким светом.

Её голос — тихий, дрожащий — эхом отозвался в моей памяти.

Сердце болезненно сжалось, так что стало трудно дышать.

Если она увидит, кем я стану… если заглянет мне в глаза и увидит в них Северена…

Она убежит?

Закричит?

Будет ли она всё ещё любить меня?

Я отчаянно замотал головой, захлёбываясь словами, горем и страхом.

— Я не хочу стать таким, как он, — выплюнул я. — Я не хочу стать своим отцом.

Тени рассмеялись — низко, глухо, древним смехом. Он сотряс землю, воздух и мои кости.

— Ты его сын. Его кровь. Но ты пришёл сюда не для того, чтобы преклонить перед ним колени.

Яма содрогнулась у меня под ногами, стены пошли волнами, а тьма поднялась, словно буря.

— Ты пришёл сюда, чтобы уничтожить его.

Воздух задрожал. Каждый шёпот сливался в вой, который, казалось, раскалывал мир надвое.

— В этом твоё предназначение, Лазарус Джеймс. Именно ради этого ты родился. Ты пришёл в эту тюрьму из-за Сальваторе, но, оказавшись здесь, увидел, что построил Северен. Царство агонии. Гробницу, где души перемалывали в прах. Ты увидел невинных, закованных в цепи, сломленных, пожираемых. И не смог отвернуться. Несмотря на то что ты был рождён в грязи, несмотря на то что тебя протащили через позор, ты сохранил сердце, которое отказалось смотреть в сторону.

Горячие, внезапные слёзы обожгли мои глаза и солёными дорожками потекли по лицу.

— А если я Вознесусь?.. — хрипло спросил я. В этой бескрайней тьме мой голос звучал совсем тихо.

— Тогда ты сможешь уничтожить его. Покончить с ним навсегда.

Этот ответ прозвучал как приговор.

— Но ты не выйдешь из этой Ямы тем человеком, который вошёл в неё. Ты не выйдешь тем мальчиком, который упрямо цеплялся за добро, пока мир плевал ему в лицо. Ты не выйдешь Лазарусом, сыном трущоб и позора. Ты выйдешь кем-то другим. Чудовищем. Лордом Тени.

Мои руки дрожали. Казалось, рёбра уже начали раскалываться, словно Яма принялась переделывать меня изнутри. Всю свою жизнь я пытался быть хорошим человеком. Я цеплялся за этот крошечный луч света, даже когда больше не за что было держаться. И теперь, в месте, пожирающем души, от меня требовали убить последнюю часть самого себя.

— Боги, помогите мне, — прошептал я во тьму. Мои слова были похожи одновременно на молитву и на пепел. — Я хотел спасти заключённых. Я хотел спасти Амару. Но если я сделаю это, я больше никогда не стану собой.

Тени сомкнулись вокруг меня, а их хор разросся настолько, что я перестал слышать что-либо ещё.

— Тогда выбирай, Лазарус. Либо останься в своей мечте — любимый, согретый, забытый, пленник собственных иллюзий. Либо вырви мальчика из своей груди, сожги свою доброту дотла и Вознесись. Вознесись чудовищем. Вознесись Лордом. Вознесись, чтобы сокрушить своего отца и выжечь его тень из этого мира. Но знай: как только ты сделаешь этот выбор, пути назад уже не будет. Человек, которым ты был, навеки обратится в прах.

Яма сжалась вокруг моего горла, словно чья-то рука. Тени скользили по моей коже, холодные, как лезвия, шепча единственную истину, которую когда-либо скрывали.

— Ты всегда пытался быть хорошим, Лазарус. Когда мир плевал в тебя. Когда ты голодал. Когда он втаптывал тебя в грязь. Но доброта не возлагает корону. Доброта не спасёт тебя здесь.

Образы прорывались сквозь тьму, переплетая воспоминания и обвинения воедино. Я увидел Сальваторе во время испытания — закованного в цепи, измученного, с кровью на коже, с виной, жившей у него между рёбрами. Когда-то я стоял над ним, сжимая в руках свою месть. Его горло было совсем рядом. Его смерть могла стать ответом на каждую мою рану. Я хотел убить его. Боги, я хотел этого с таким голодом, какого не испытывал никогда прежде.

И всё же не сделал этого. Не смог. Даже тогда, когда ярость ревела у меня в груди. Я не смог убить своего брата.

Тени зашипели:

— Это была слабость? Или милосердие?

Картина снова изменилась. Мир сузился до комнаты из камня и тишины, где воздух был пропитан запахом крови и страха. Там был Сальваторе — маленький, дрожащий мальчик. Рука его отца высоко поднялась, а плеть блеснула в свете факелов, словно змея.

Удар. Потом ещё один. Пока не лопнула кожа. Кровь потекла по телу, а дыхание Сальваторе сорвалось на рыдания, уже совсем не похожие на человеческие. Он был слишком мал, чтобы сопротивляться, слишком слаб, чтобы сбежать.