Тени придвинулись ближе, просачиваясь сквозь золотистую дымку, а их голоса переплелись, как бархат и яд.

— Здесь твоя мать не шлюха. Здесь ты не ублюдок, а сын — любимый, избранный. Здесь у тебя есть братья и сёстры. Семья. Имя, не запятнанное позором. Останься, и всё это станет твоим. Останься, и ты будешь жить в том свете, которого был лишён.

У меня сжалось горло. Горячие слёзы подступили к глазам.

Я потянулся к матери раньше, чем успел подумать, — к этому видению, к невозможному теплу, стоявшему передо мной.

Она крепко обняла меня, её руки дрожали. От неё пахло чистым льном и хлебом, только что вынутым из печи.

— Лазарус, — прошептала она, и её голос дрогнул, коснувшись моих волос. — Я так горжусь тобой.

Её губы коснулись моего виска.

Биение её сердца гулко отдавалось у моей щеки — ровное, сильное.

И, боги, я прижимался к ней так, словно мог утонуть в этом звуке.

Мои колени подогнулись. Пол поднялся мне навстречу.

Я никогда не чувствовал ничего подобного — ни во сне, ни в воспоминаниях.

Это было тепло. Это был дом. Это было всё, чего меня лишили.

Тени зашипели ещё глубже, а их голоса сочились тёмным обещанием.

— Здесь Северена не существует. Сальваторе не существует. Амары не существует. Здесь есть только то, о чём ты всегда мечтал, — покой. Безопасность. Семья. Останься, и это станет твоей вечностью.

Видение дрогнуло, оставаясь таким же живым и цельным.

Я увидел себя уже взрослым, сидящим за старым деревянным столом, вокруг которого звучал смех. Рядом сидели братья и сёстры, а мать, живая и невредимая, улыбалась мне.

Хлеб переходил из рук в руки.

Жизнь, которой никогда не коснулась жестокость.

Здесь не было голода. Не было насмешек. Не было боли.

Только тепло. Только чувство, что я дома.

И, боги, я хотел этого.

Эта тоска разрывала меня изнутри — глубокая, первобытная, бесконечная.

Мне хотелось раствориться в этом. Позволить этому полностью поглотить меня. Забыть Яму. Забыть холод. Забыть его.

Но голоса теней стали острее, разрезая это видение, словно стекло, скользящее по коже.

— Но если ты Вознесёшься… ты больше никогда этого не почувствуешь. Никогда больше не ощутишь этот вкус. Никогда больше не прикоснёшься к этому. Ни семьи. Ни покоя. Ни любви. Никогда. Сломай шею мальчишке — и Вознесёшься.

Совершенный мир задрожал.

Улыбка моей матери померкла.

Смех братьев и сестёр рассыпался в бессмысленный треск.

Запах тёплого хлеба сменился кислым запахом пепла.

И тогда мальчик появился снова.

Тот мальчик, которым когда-то был я. Тот, кто всё ещё верил, что доброта имеет значение. Кто молился богам, которые никогда не отвечали. Он смотрел на меня, и в его глазах смешались ужас и надежда. Его голос был тонким, словно дым.

— Пожалуйста, — прошептал он, протягивая ко мне руку. — Не убивай меня. Не убивай это. Не отказывайся от этого. Ты больше никогда этого не вернёшь. Если ты сделаешь это, ты больше никогда не станешь хорошим. Тебя больше никогда не будут любить.

Мою грудь разрывала боль. Рёбра словно кричали. Слёзы застилали глаза, пока лицо моей матери, мои призрачные братья и сёстры, сам дом — всё это не начало дрожать, словно угасающий огонь.

И тогда прогремел рёв.

Голоса теней — огромные, оглушительные — раскололи сам воздух.

— Выбирай, Лазарус. Либо навеки останешься в этой мечте и будешь медленно угасать в Яме рядом со своей ложной семьёй. Либо разорви мальчика на части и Вознесись. Ты не можешь получить всё сразу.

Они кружили вокруг меня, смыкая кольцо всё теснее, а их шёпот был холодным и влажным, словно руки, медленно скользящие по моему позвоночнику.

— Ты увидел мечту. Ты почувствовал вкус той жизни, которая могла бы стать твоей. Семья. Дом. Мать, которую не сломали. Мальчик, которого любили вместо того, чтобы заставлять его стыдиться самого себя. Останься, и всё это навеки станет твоим. Но если ты хочешь покинуть эту Яму, если хочешь Вознестись… ты должен понять цену.

Золотой мир дрогнул, пока их слова проникали в самый костный мозг.

— Когда ты Вознесёшься как Лорд Тени, ты больше никогда не сможешь чувствовать так, как прежде. Всё мягкое будет вырвано из тебя. Всё тепло, вся нежность, каждый след невинности умрут здесь вместе с этим мальчиком. Ты станешь холоднее. Опустошённее. Всё хорошее, за что ты так отчаянно цеплялся, исчезнет. Ты больше никогда не станешь тем человеком, которым был.

Моя грудь тяжело вздымалась. Казалось, рёбра вот-вот не выдержат этой тяжести и сломаются.

Сквозь кровь и рваное дыхание я заставил себя произнести:

— Тогда что останется?

Их голоса заскользили ещё ближе — жестокие и почти доверительные, обвиваясь вокруг меня, словно цепи, сотканные из самого дыхания.

— Истинная любовь.

Эти слова прожгли меня насквозь, словно расплавленное железо.