Значит, вот как. Они даже не пытаются выяснить, кто устроил пожар и стрельбу, — им проще свалить всё на него. Удобно. До смешного удобно. А этот Новачек ещё и считает себя редкостным хитрецом.

— Один из сотрудников сопроводит вас в отель, — сказал Новачек. — Вы передадите ему свой паспорт. В ближайшие двадцать четыре часа город не покидать. Если займётесь чем-то, кроме пребывания в отеле или осмотра достопримечательностей, мы об этом узнаем. Тогда возьмём вас под стражу до суда — пока не случилось чего похуже. Ясно?

Только теперь Новачек убрал руку с плеча Хогарта.

Хогарт кивнул. Он понял.

С этими идиотами сотрудничать нельзя. Они смотрели, как в их городе исчезла женщина, и ничего не сделали, чтобы её найти. Точно так же они не станут ничего предпринимать из-за нападения. Бюрократические механизмы в этой стране слишком неповоротливы и слишком давно заржавели.

Один из его заказчиков как-то сказал клиенту, что упорство начинается с «Х» — с Хогарта. Конечно, звучало преувеличенно, но Хогарт и в самом деле славился выдержкой и настойчивостью. А уж если ему наступали на больную мозоль, он вгрызался в дело мёртвой хваткой.

И на этот раз он поклялся себе не отступать. Он уже выяснил достаточно, чтобы кое-кто захотел убрать его с дороги. Он раскроет судьбу Александры Сендлинг, даже если против него окажутся и Греко, и уголовная полиция.

Как только полицейский покинул гостиничный люкс с его паспортом, Хогарт сорвал с себя одежду, засохшую от крови, и пошёл принимать ванну. Потом сменил повязку: обработал рану йодной настойкой, наложил сухой марлевый бинт и переоделся в чистое.

Наконец он снова почувствовал себя человеком. В ресторане-зимнем саду Хогарт заказал тарелку лапши, которую можно было одной рукой накручивать на вилку. Затем позвонил Кольшмиду. Тот наверняка уже лез на стены: Хогарт не выходил на связь полтора дня.

Всё вышло как он и ожидал. Голос Кольшмида сорвался на визгливую ноту.

— Хогарт! Два часа назад руководству концерна звонили из пражской криминальной полиции. Проверяли некие сведения, якобы полученные от вас. О чём вы вообще думали?

— Я…

— Вы взорвали дом!

— Вы же сами в это не верите! — рявкнул Хогарт в трубку не менее резко.

В следующую секунду он глубоко вдохнул. Злиться не имело смысла.

Кольшмид тоже взял себя в руки.

— Вы хотя бы на шаг продвинулись?

— Возможно, продвинулся бы, если бы вы сказали мне, что сотрудники Федерального ведомства уголовной полиции уже были у Греко.

— Вы предупредили его о своём визите, как я предлагал? Или просто ворвались к нему без приглашения? — парировал Кольшмид.

Хогарт не ответил. Как и пражская полиция, этот мерзавец выворачивал всё так, чтобы самому никогда не оправдываться.

— Итак, что вы выяснили? — наконец спросил Кольшмид.

Хогарт рассказал всё по порядку: о своих поисках сведений о Греко, о визите к нему, о приглашении к Ивоне Маркович, о поджоге и перестрелке.

— Кто-то пытался меня убить, — закончил он.

Кольшмид молчал. Об этом пражская полиция в разговоре с Веной, разумеется, не упомянула.

— Я не собирался поднимать столько пыли, — сказал Хогарт. — Но, похоже, кое-кто уже занервничал. К несчастью, я втянул в дело постороннего человека.

Это было преуменьшение. Хогарт подумал об Ивоне: о том, как она, с лицом, перепачканным сажей, шагала по обгоревшим руинам своего дома.

— Как только узнаю больше, свяжусь с вами.

Он завершил звонок. Тут же короткий сигнал возвестил о входящем SMS.

Не ищете свой ключ от машины? Я у старой лодочной гавани. — Ивона

Когда после полудня Хогарт добрался до старой лодочной гавани, он понял, почему Ивона называла это место именно старым. Ничего общего с видом модной яхтенной марины здесь не было. Застойный рукав Влтавы скорее напоминал ностальгическое кладбище судов.

Обшарпанные одномачтовые яхты, прохудившиеся гребные лодки и несколько списанных рыбацких баркасов теснились у причалов. Десятки чаек кружили вокруг мачт, которые бесконечной чередой тянулись вдоль воды и покачивались на волнах. Более или менее в порядке выглядели только здание водной полиции да патрульные катера.

У причала, примыкавшего к пешеходной набережной, стояли парусные яхты, переделанные под плавучие дома. Краска на посудинах облупилась, автомобильные шины, развешанные вдоль бортов, непогода почти съела. Ни на одной яхте не было поднято ни одного паруса, но эти корыта всё равно уже никогда не стали бы тарахтеть вверх или вниз по Влтаве.

У части причала, заставленной ящиками и коробками, стоял пикап с откинутым задним бортом. Перед синей двенадцатиметровой парусной яхтой «Praha», давно пережившей свои лучшие годы, находились Ивона, её брат и ещё один мужчина.