— А что бы ты хотел услышать? Я по-прежнему холост, у Ясмин трудный подростковый возраст, астма не отпускает, и если повезёт, после этого дела меня отстранят и отправят на досрочную пенсию, — буркнул Пуласки. — Доволен? Может, закончим уже светскую беседу — и ты заглянешь в систему?

— Уже заглядываю. С тобой всегда так приятно поболтать.

Пуласки слышал, как коллега стучит по клавиатуре. Конечно, он мог бы и сам зайти в центральную информационную систему оперативного управления и сделать запрос, но после последнего идиотского апдейта он уже не так бойко обращался с компьютером. Тем более что прогулял последний тренинг — современная муть его попросту больше не занимала.

Нынче все тонут в бюрократических процедурах и полагают, будто преступления можно раскрывать одним лишь компьютером, упуская самые очевидные связи.

— Итак… труп с отсутствующими трупными пятнами, — повторил Филип. — Несчастный случай… и кровь в области ануса — боже мой, ну ты опять напал на какую-то странную историю. Ага, а ведь и впрямь кое-что есть. — Он щёлкнул мышью. — Три дня назад, во вторник, в собственной вилле скончался адвокат, у которого, по словам семейного врача, наблюдались схожие признаки. Правда, причина смерти естественная: эпилептический припадок, а вслед за ним остановка сердца. При этом он откусил себе кончик языка.

— А где?

— Гляди-ка, прямо здесь, в Дрездене. Некий доктор Ойген Биркенталь. После посещения Земпер-оперы наутро его нашла мёртвым в спальне домработница.

— Пришли дело.

— Уже отправляю.

В трубке раздался характерный сигнал — такой бывает при пересылке данных по полицейской сети.

— Ещё что-нибудь?

— Потерпи и сиди смирно, не то и у тебя случится сердечный приступ.

С сердцем у Пуласки было всё в порядке — донимали его разве что дыхательные пути. В этот момент на матовое стекло двери снаружи легла тень, скрипнула ручка, и дверь распахнулась.

В проёме стоял его начальник, Хорст Фукс, — с приспущенным галстуком и закатанными рукавами рубашки — и с любопытством оглядывал комнату.

— Уже закончил отчёт о поножовщине?

Пуласки прикрыл ладонью трубку.

— Да.

— И?

— Что — «и»? Ты же видишь, я разговариваю.

— С Дрезденом? Что тебе от них надо?

Ах, он и это уже знает? Современные телефонные системы Пуласки с самого начала были как кость в горле.Неужели Фукс не может оставить меня в покое хоть на минуту?

— Это личное! — отрезал он.

Фукс прищурился, словно прекрасно понимал, что Пуласки снова копает по делу Хинце. Тут на телефоне зажглась красная лампочка вызова с проходной.

В динамике щёлкнуло:

— Пуласки?

— Да? — рявкнул он. — Господи, ну что там опять?

Неужели нельзя ни минуты посидеть в собственном кабинете спокойно?

— На ресепшене к тебе пришли.

— Пусть поднимется! — Пуласки отключил селектор и взглянул на Фукса. — Видишь, я занят.

Фукс кивнул, удалился, но дверь оставил приоткрытой. Тогда Пуласки схватил антистрессовый мячик-эспандер, выданный ему после последней беседы со штатным психологом, и швырнул в дверь так, что та захлопнулась. Стекло задребезжало, мячик отскочил, скакнул по комнате — и снова прыгнул на стол, где Пуласки его и поймал.

— Алло? Ты меня слышишь? — крикнул Филип в трубку.

— Да, я опять на проводе. Ещё что-нибудь нашёл?

— Возможно, кое-что в тему. Только не у нас, а в Польше.

В Польше? Забудь. В первый миг он отмахнулся — но тут же передумал.

— Хорошо, рассказывай. Что у них?

— Вчера в Сеттине умер мужчина. На польской границе с…

— Знаю, где это. Только, по-моему, называется Штеттин. — Пуласки стиснул мячик.

— Ах да, точно, я неверно прочёл. Тоже предположительно инфаркт. Но польский судмедэксперт счёл странной чрезвычайно бледную кожу покойного, а заодно и следы крови у заднего прохода — и провёл вскрытие.

Поляки всегда были порасторопнее нас.

— Уже есть результат?

— Пока нет, только подозрение, что у него в крови были «капли вырубания».

— Можешь и это дело мне переслать?

— Попробую через БКА. Ещё что-нибудь?

— Нет, спасибо.

Пуласки смял мячик и опустил трубку.

Не могло же у них у всех быть геморроя.

Вскоре системный сигнал звякнул, а через три минуты — ещё раз. Он получил оба дела и открыл файлы. Погибший в Штеттине был австрийцем по рождению, но работал в Берлине. Звали его Зиглер, было ему шестьдесят пять лет. Примерно ровесник Биркенталя.

Отец Нины, правда, был заметно моложе обоих, но на фоне того, что трое мужчин умерли в течение одной недели, а тела имели схожие признаки, это казалось второстепенным. К тому же Дрезден и Штеттин лежали не так уж далеко от Лейпцига: до возможных мест преступления на машине можно было добраться примерно за час и чуть меньше чем за четыре часа соответственно.

Он чувствовал: связь тут должна быть.Только в чём она?

Пуласки распечатал оба дела, и пока лазерный принтер втягивал лист за листом, дверь снова отворилась. Он ожидал увидеть Фукса, но в кабинет заглянул молодой коллега.

— Господин Пуласки, к вам пришли.