Ожидая рассвета — до него оставались ещё часы, — завтракая за кухонным столом, она думала о Джимми Альваресе, Джимми Два Глаза. Описание мальчика, которое дала Кэтрин, не пробило бронированную память Джоанны; но когда он появился во сне — в саду, — она вспомнила его сразу. Когда он заговорил, она узнала его хриплый голос и поняла: за те годы, что они жили на ранчо, он часто говорил с ней — только с ней, когда они оставались одни, так что никто, кроме неё, не знал, что он способен говорить. Воспоминания не вернулись бурным потоком; она помнила лишь лицо Джимми, его голос — и то, что каким-то странным образом он был её тайным другом.

Ответ на вопрос почему жизни никогда нельзя решить в этом мире, хотя огромные библиотеки серьёзных книг рассуждают о смысле и цели существования. Ничего нельзя знать, кроме что одной-единственной жизни: что произошло, какие поступки были совершены, какие события случились помимо воли человека, какие очевидные последствия наступили, какое влияние — к лучшему или к худшему — эта жизнь, как видно, оказала на других.

Поскольку саморефлексия была одним из инструментов, с помощью которых она выстраивала вымышленных персонажей и зарабатывала на жизнь, Джоанна думала, что знает жизненное что — в самых близких и ярких подробностях. Теперь она поняла: за три или четыре года детства её воспоминания были в лучшем случае набросками — не только потому, что время ворует память, но и потому, что кто-то наложил на неё чары забвения.

Она не писала детективы в строгом смысле, но тайна того или иного рода свивалась в сердце каждого захватывающего романа. Поскольку её завораживали тайны бытия и она сама писала истории о вещах часто непостижимых, скрытых, сокровенных, она не могла вынести, что не знает всей правды о своём прошлом.

Однако в бесчисленных романах откровение приносило не только свет во тьму, но столь же часто — опасность, потери и смерть. Конечно, события в жизни разворачиваются не так, как в художественной прозе. Реальный мир дарит счастливые концовки куда реже, чем романы.

22

Один яркий луч низко пронзал пол, и вокруг лежала темнота. Возможно, где-то на насесте две птицы — невидимые — наблюдали за толстым пауком, который исследовал дорожку света.

В церкви, которая теперь стояла как святилище убийства, Офелия Пул нашла в доске один расшатанный гвоздь. Ногтями она вытянула его из дерева на четверть дюйма, но потом он заклинил.

У Tac Light, который оставил ей Оптайм, был ремешок на запястье из прочной ткани. Ей удалось снять ремешок и завязать его вокруг шляпки гвоздя — так у неё появился рычаг. Усевшись на пол, расставив ноги по обе стороны от работы, она раскачивала гвоздь туда-сюда, вытягивая его по миллиметру за раз.

Выдёрнутый из нижней лаги, он оказался длиной в два дюйма, потемневший от времени, но не ржавый. Жёсткий короткий кусочек стали. Оружие так себе, но хоть что-то. Дайся ей шанс, она могла бы ткнуть Оптайма в глаз.

Она встала и обвела неф лучом Tac Light. Две вороны сидели на алтарных перилах. Их глаза были как капли масла — такие же чёрные, как их перья. Они шевелили клювами, словно говорили с ней на частоте, которую человек не способен услышать.

Во второй скамье справа она вытянулась на левом боку и погасила свет. Скамья была жёсткой постелью — хотя не жёстче досок, на которых стояла. Запах разложения, просачивавшийся снизу, из подвала, был заметно менее отвратительным уже на высоте каких-нибудь двух футов над полом.

Она слушала, как балки и стропила едва ощутимо сжимаются — ночная прохлада вытягивала из них дневной жар; как тикают и поскрипывают половицы, когда тяжесть, как и десятилетиями прежде, испытывает их на прочность; как время от времени шуршат птицы, поправляясь на своём насесте.

Стиснув гвоздь в правой руке, она прошептала:

— Вот зачем я всё ещё жива, Октавия. Вот почему я не умерла вместе с тобой.

Она не думала, что сможет уснуть, но, конечно, уснула. Несколько раз она просыпалась и прислушивалась — не шаркают ли шаги, — но шагов не было.

Однажды она поняла, что вороны слетели с алтарных перил и устроились на спинке той самой скамьи, на которой она лежала, прямо над ней. Она не включила свет и не стала их прогонять. Она решила считать их ангелами-хранителями — хотя в них не было ничего святого.

23

Кто-то произнёс его имя. Если сон и принёс с собой сновидения, Уайатт Райдер не помнил их, когда проснулся, лежа на левом боку — полностью одетый, кроме обуви. Сначала он не мог узнать комнату, едва различимую в слабом свете лампы у кровати. Потом он вспомнил «Шелест ив», и вместе с памятью пришло осознание: тот, кто обратился к нему, говорил не во сне.

Мужчина произнёс с презрением:

— Мор и паразиты.